— Воскресная служба является обязательной для всех прихожан. Сегодня мы молимся за Арвида. Чтобы он вернулся целым и невредимым. В этот мороз, Господи на небесах... Место будет довольно пустым, так что не удивляйся.

Тётя зажгла свечу на деревянном столе и налила мне дымящийся кофе, который мне сейчас был крайне необходим.

Воскресная служба... Меня пробрала дрожь.

— С отцом Айзеком, да?

Чёрт возьми, я могла бы поклясться, что уловила его резкий аромат ладана и мирры, когда проснулась утром. Похоже, я постепенно схожу с ума от своей церковной травмы.

— Он неплохой. Конечно, он не может заменить Филиппа, но он прекрасно это понимает.

— Мне кажется...

Я неловко поднесла чашку к губам.

–...он больше похож на дьявола, чем на ангела, которым ему надлежит быть.

Альма громко рассмеялась и села напротив меня. Олень, подсвеченный в окне, окутывал наш завтрак уютным светом.

— Даже священник — это всего лишь человек, который хочет защитить своих прихожан, Нора.

— Хмм... Наверное, мне просто приснился плохой сон.

Чертовски плохой!

— Мне очень жаль.

Она взяла большую ложку каши.

— Тебе нужно ещё одно одеяло? В этом году ужасно холодная зима.

— Нет, всё в порядке.

Хлеб был нарезан так крупно, что я едва могла намазать на него джем.

— Мне было бы достаточно, если бы ты запирала хижину на ночь.

— Ты боишься грабителей?

Альма чуть не подавилась кашей, и её бледные глаза расширились.

— Здесь?

Холодок пробежал по моей спине, хотя на мне был мой любимый зеленый свитер, который не только невероятно согревал, но и выглядел так стильно, что я могла бы появиться в нём на Неделе моды.

— Демону всё равно, где он высасывает души — в лесу или в большом городе.

— Прости? — она чуть не подавилась. — С каких это пор ты интересуешься демонами? Тебе, должно быть, приснился очень страшный сон, дитя моё.

О да, ещё какой... и холод, охвативший меня, никак не хотел отступать.

— Пойду-ка я немного прогуляюсь, пока ты болтаешь со своим несуществующим другом в облаках.

Я любила тишину и покой, а сегодня над Готаптом лежал мягкий и неподвижный снег. Ни буря, ни ветер не гнули деревья за окном Альмы. Наоборот: выглянуло солнце и заблестело на белом покрывале, укрывшем всю деревню.

Тётя воздержалась от язвительного замечания. Ей не нравилось, когда я богохульствовала, но она понимала меня и мою судьбу.

От судьбы не убежишь.

Она привела тебя сюда.

Я так крепко сжала губы, что они онемели.

Ко мне!

— Сначала допей кофе, дитя! А потом, когда выйдешь из дома, повяжи шею шарфом!

Мне было почти тридцать, а со мной всё ещё обращались как с беспомощным младенцем. Наверное, это никогда не прекратится.

Застигнутая врасплох, Альма подмигнула мне, и я подмигнула в ответ. Приятно, когда о тебе кто-то заботится. А у меня была только Альма, больше никого. Других родственников не осталось. Жизнь не дала мне многого. И я тоже не собиралась ничего давать жизни.

* * *

Как чудесно сверкал снег. Словно тысяча драгоценных камней. Покалывание от восторга защемило в животе, когда я шла с Альмой в церковь. Наконец-то я вернулась сюда. Это место напомнило мне детство. Настоящее детство. Все праздники, которые я мирно проводила здесь с тётей, пока она не обнаружила мои синяки и не забрала меня навсегда. Тётя Альма научила меня жить. Она научила меня всему и показала всё, что не давало мне покончить с собой. Она была моей спасительницей. Моим ангелом и единственным доказательством того, что любовь действительно существует. Улыбаясь, я взяла её под руку, и мы прошли мимо большой украшенной ёлки на деревенской площади. Как же она сверкала и блестела. Фух, неужели я только что начала чувствовать рождественское настроение? С отвращением я оттолкнула этот настрой.

— Смотри, Сольвейг и Ида снова поют про Санту.

Альма притянула меня ближе и указала на церковь, перед которой две чопорные женщины в серых пальто разбирали ноты.

Ах, как я любила это в детстве. Пусть они и вели себя как жесткие, грубые мётлы, но пели словно божественный хор ангелов. Моя подруга Фрейя была бы от них в восторге.

— Эй, Нора, что ты здесь делаешь? — громко отчитала меня Сольвейг. Типично для нее. — После всех этих лет ты могла бы просто остаться там, где тролли желают тебе спокойной ночи, ты, неверная Кьерринг.

— Я тоже рада тебя видеть! — помахала я в ответ с преувеличенной радостью.

В этот момент что-то сильно ударило меня в спину, и я испуганно обернулась. Бьёрн уже снова присел на землю, формируя очередной снежок. Я точно не собиралась бросать в ответ. Мы были не в каком-то излишне сентиментальном сериале Netflix о принце-викинге и его безбожной принцессе, а в проклятой реальности. Реальности, где я обернула своё сердце колючей проволокой и пропустила через него электричество, а Бьёрн, от неспособности чувствовать, сбрасывал с себя все, что не соответствовало действительности, и убеждал себя, что это когда-нибудь сделает его счастливым.

— Осторожнее, Железнобокий! — крикнула я ему, когда наши неуклюжие деревенские мётлы запели чудесным пением.

Он снова бросил, едва не задев Альму.

— Отбивайся! — рявкнул он, но я лишь закатила глаза. Совсем как изысканная леди Ова, которая со вздохом прошла мимо нас в своём шикарном белом вечернем платье.

— Он тебе не пара, дитя, — на всякий случай сообщила мне тётя.

— О, у меня отношения только с мужчинами, которые мне не подходят, — ответила я, уклоняясь от следующего броска.

— Он самовлюблённый болван, — выругалась она, укоризненно сверкая глазами, наблюдая, как он ловит свежий снег с ветки дерева.

— Тебе нужен кто-то с характером. Кто-то с чуткостью. А не придурок.

Придурок… Как же я по этому скучала. Ей нравилось это слово, а мне нравилось, как она его произносила. Как тяжёлая свинцовая чаша, упавшая на пол. Придурок…

Оно означало всего лишь пустую голову.

И, признаюсь, она права. Бьёрн убедил себя, что сможет жить долго и счастливо, но дело в том, что когда-нибудь он умрёт в одиночестве.

Когда я не стала отбиваться, он подошёл ко мне, наклонился и прошептал на ухо:

— Я отомщу тебе сегодня вечером на Рождественском пиру, Хекс!

— Возвращайся в свою церковь, человек Божий, — поддразнила я, и он даже осмелился шлёпнуть меня по заднице, прежде чем улизнуть.

Тётя Альма пренебрежительно фыркнула.

— Придурок!

Мою кожу уже пробрал ледяной холод, когда я его увидела. Его присутствие плыло перед ним, словно клочья тумана из моих снов.

— Альма. Нора.

Отец Айзек холодно кивнул нам, проходя мимо. Его взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем следовало, оставив во мне лишь ужас. Я снова вспоминал сон. Снова почувствовала под пальцами горящий крест. Пламя, окружавшее нас, снова заплясало в его ледяных голубых глазах. Всего на долю секунды. Мирра и ладан. И вот он прошёл мимо нас, направляясь к церкви. На нём была чёрная ряса, которую священник носит на мессе, а в руках он держал золотую Библию, почти с любовью. Неужели это и правда та гигантская татуировка, которую я видела у него прошлой ночью?

— Как ты справляешься? — тётя Альма намеренно отвела мои мысли от него. — Тебе уже удалось зайти в церковь?

— Нет.

Довольно много людей уже пытались меня «исцелить», но я явно сопротивлялась. Даже когда вдали открылась дверь, и я смогла разглядеть скамьи и алтарь, у меня подогнулись колени.

— Всё в порядке. Не торопись, — Альма погладила меня по руке. — Всё в своё время.

Затем она присоединилась к остальным. Последовали тёплые приветствия и объятия, а две наши любимые красавицы кристально чистыми голосами распевали «O Juletræ». Как назло, зазвонили церковные колокола, и я поспешно удалилась. Хотя, признаюсь, мне бы очень хотелось послушать проповедь отца Айзека. Способен ли он вообще на это в его возрасте? Сколько ему было? Тридцать с небольшим? Отец Филипп перевернулся бы в гробу, если бы увидел, какой новичок занимает его место.

Покачав головой, я зашагала прочь от деревенской общины. Снег хрустел под моими ботинками, а высокие витражи горели яркими красками, словно пытаясь заманить меня внутрь. Увлечь, словно блуждающие огоньки, в болото.

— Это вам подойдёт, — пробормотала я, глядя на распятого Иисуса и Марию, стоящую перед ним на коленях. Как же нереально сверкало стекло! И как реалистично оно делало глаза фигур. Словно обвиняющий взгляд Иисуса был устремлён прямо на меня. За стёклами двигались фигуры прихожан. Впереди, у аналоя, застыла тень, терпеливо ожидая, пока все займут свои места. Отец Айзек…

Мне нужно было убираться отсюда. Для одного дня было слишком много церкви. Потирая руки, я немного углубилась в лес. Снег сверкал, словно одеяло из драгоценных камней. Было солнечно, почти идиллически, и чуть позади меня прихожане начали петь хором. Уфф, Нора, иди! Прочь от этого зрелища.

Совсем рядом со мной с ветки слетел свежий снег, обнажая что-то свисающее с нее. И что это? Одна из тех фигурок? Так высоко?

Что за…

Я сузила глаза в недоумении. Кто, чёрт возьми, мог это там повесить? И было ли это... было ли это...

Я отчаянно потянулась к концу ветки.

Похоже на…

Мои онемевшие пальцы ухватились за кончик ветки, и, когда я потянула, на меня обрушилась целая гора снега.

— Чёрт возьми!

Ветка выскользнула из моих пальцев, и то, что на ней было, промелькнуло по воздуху, достигнув Утробы Потерянных, как мы с Бьёрном всегда называли это в детстве.

— Ох, чёрт возьми!

Я снова выругалась, на этот раз с ещё большим жаром.

Я напряжённо пробиралась в сторону, куда уплыла фигурка. Я должна её увидеть! Я должна узнать, правда ли это.

Здесь, у обрыва, снег был нетронутым и лежал передо мной, словно поле пушистого белого безе. Глядя вниз, можно было увидеть Хельвете-фьорд со всеми его пещерами и зубчатыми горами, которые его окружали.

Вот!

Яма в снегу, прямо перед опасной расщелиной, в которую провалилась старая Ида, собирая ягоды. Для нас, детей, это было шоком.

Ещё один глубокий, судорожный вдох, и я потянулась к прохладной белизне, чтобы выловить фигурку.

Нет!

Я чуть не выронила её снова. Рука, в которой я её держала, начала сильно дрожать. Деревянный крест, обвитый змеей. Змея с зловещими глазами, и этот крест… Я почти видела, как он снова вспыхнул.

— Не может быть…

Ленточка выскользнула из моих влажных пальцев, и я отшатнулась назад, ахая. Мой сон снова стал таким ярким, почти осязаемым, что я едва могла дышать.

— Нет, — выдохнула я, пытаясь собраться с мыслями. Как я могла это предвидеть? Разве такое возможно? Сон, похожий на видение? Сон, предсказывающий реальность?

— Нет, такого не бывает.

Словно загипнотизированная, я продолжала отступать. — Не может быть!

Яркий солнечный луч ослепил меня, словно резкий свет театрального освещения. Олень в свете фар…

Мои пятки наткнулись на что-то большое; я чуть не споткнулась. А когда я обернулась, в моих жилах застыла последняя кровь.

О Боже! Что… НЕТ!

Всё моё тело задрожало, хриплый всхлип вырвался из горла.

Казалось, целую вечность я просто смотрела на это нечто у своих ног. На это тело, освещённое солнцем, словно мне было суждено найти его здесь.

— О Боже, — выдавила я. — О Боже, Арвид… Его лицо было синим, налитые кровью глаза широко раскрыты. Он смотрел на меня. Без всякого выражения. Безжизненно. В его щетине блестели кристаллы льда, а шея была измазана коричневым. Скорее всего, кровью.

Его тело было скрючено и так близко к расщелине, что, казалось, он упал туда, прежде чем…

В любом случае, он был… У меня скрутило живот, и мне пришлось прислониться к дереву рядом, глубоко дыша.

На долю секунды ветер донёс до меня церковный хор. Они служили ему мессу. Чтобы он вернулся целым и невредимым…

Я должна сообщить им. Всем.

Как робот, я побрела по снегу обратно в деревню.

Неужели это происходит на самом деле? Зубы стучали, словно лёд струился по венам, меня пробрал озноб. Я застыла, как труп бедняги Арвида. Боже, чем он это заслужил? Разве что нелегально перегонял самогон, но даже это радовало многих горожан.

— Что здесь происходит? — прошептала я, совершенно вне себя, и снова подумала о Крампусе. О его сгорбленной, волосатой фигуре, крадущейся сквозь густой лес, отбрасывающей на всё свою рогатую тень, грозящей разорвать. Разорвать горло... Шея Арвида была вся в крови... О, Боже!

Преодолевая страх, я внезапно оказалась у входа в церковь, распахивая дверь.

Отец Айзек восседал на троне в чёрных одеждах перед алтарём, словно тёмный ангел, посланный дьяволом. Он замолчал, увидев мою растрепанную фигуру.

Все головы повернулись ко мне, поднялся ропот. Прихожане знали, что я не захожу в церкви; только я сама, видимо, забыла.

Благовония. Свечи. Кресты. И нескромные нимбы.

— Нора! — тут же бросилась ко мне тётя из первого ряда. — Что ты здесь делаешь, дитя? Пойдём, я тебя выведу.

Похоже, она поняла, что я не в себе, и хотела поддержать меня, но я не нуждалась в поддержке.

— Арвид... Я нашла Арвида, — пробормотала я, и лицо Альмы засияло.

— Что? Это фантастика! Где он?

Она огляделась вокруг.

— Разве он не должен был прийти на службу? Ему нездоровится?

— Он мертв, — ответила я сдавленным голосом, глядя прямо перед собой на нового священника, который едва сжимал челюсти.

Поднялся ропот.

— Арвид мёртв, повторила я чётче, ибо каждый прихожанин заслуживал правды.

— Вы можете избавить себя от этой шарады. Он не вернётся.

Кто-то вскрикнул; на лицах других отразилось полное непонимание.

Мой пристальный взгляд встретился с взглядом отца Айзека, и я увидела, как по его чертам медленно ползёт тёмная тень, вязкая, как кипящая лава, и ледяная, как мёртвые глаза Арвида.