…Географические карты я разрезал на равные прямоугольники примерно такой же величины, как марки, тасовал их и потом раскладывал с таким расчётом, чтобы получилась карта. Учительница отобрала у меня их. И считала, что это ужасно….Однажды она особенно разгневалась на меня. И вместе с моими друзьями отправила меня на профотбор. ‹…›

А на профотборе мне дали листики папиросной бумаги, на которых были отпечатаны крестики, кружочки, треугольники и квадратики. Все эти штучки были расположены в хаотическом беспорядке, и моя задача заключалась в том, чтобы проколоть костяной палочкой все крестики. Я с этой задачей справился, после чего был признан вполне нормальным. ‹…›

А потом я закончил четыре класса. За этот период я не создал ничего монументального. А в пятом классе было так же неинтересно, как в четвёртом…И тогда я разочаровался. Вскоре я узнал, что Чайльд Гарольд и Печорин тоже разочаровались. Мне это очень понравилось. И я решил, что я человек незаурядный.

…Однако потерянные годы всё продолжались. И в 34-м году я написал программное четверостишье:

Кстати, в 32-м году я ехал в поезде и от нечего делать стал сочинять стихи. Когда я увидел, что они очень быстро рифмуются, то испугался и прекратил. А в 34-м году, кроме программного четверостишья, я придумал себе герб. Один из человечков на гербе обозначал меня, другой – моего друга Андрея Попова. А на треугольном щите в середине было начертано программное четверостишье. Но в 35-м году стихи неожиданно прекратились. Помешали шахматы. Неожиданно для себя я обнаружил, что я всех обыгрываю. И я решил стать чемпионом мира.

Летом 35-го года я был на озере Селигер (стихи «Из проклятого прошлого»). А остальное лето проводил в Звенигороде, в доме отдыха. ‹…› Потом я вернулся в Москву. В школе было всё так же неинтересно. И я организовал два шахматных клуба, коих был чемпионом. Один из клубов вскоре выродился. Карты и рулетка вытеснили шахматы. Я не мог играть в карты и рулетку. Меня всегда отталкивала несправедливость этих игр. Меня раздражало, что у меня может выиграть человек, который глупей меня. ‹…›

С 36-го года я решил, что я побольше поэт, чем шахматист, и стал писать стихи. Кстати, летом 36-го года я прыгнул на девять ступенек вверх и сломал себе ногу. Мне это очень не понравилось, но на человеческую глупость есть Господня премудрость, я ходил на костылях и поэтому стал самым сильным из интеллигентов.

А в 37-м я сочинил стихи, которые начинались словами: «Я – гений Николай Глазков, / И в этом вся моя отрада…»

Мои друзья и знакомые сказали мне, что стихи хорошие, но неправильные, и начали уверять меня, что я не гений. Они так упорно это доказывали, что я перестал сомневаться в своей гениальности. А они не унимались и цитировали: «Я, гений Игорь Северянин…»

Я прочел Северянина и решил, что я лучше его. Ещё я полюбил математику и попойки. ‹…› В школе был выпускной вечер. Я притащил свои бутылки и демонстративно бульбулькнул живительную влагу. Предлагал её своим товарищам. Но они отказывались из-за боязни не получить диплома. Но они просчитались, ибо на другой день я, как и все, получил свидетельство об окончании десятилетки…

На этом Глазков закончил первый вечер диктовки. Через некоторое время мы продолжили своё занятие. Где-то сохранился у меня листок, где художница Гедда Шор изобразила Глазкова, диктующего свои воспоминания, и меня, сидящего за машинкой… – Д. С.

…Первыми литинститутцами, с которыми я познакомился, были замечательные поэты Наровчатов и Кульчицкий. С Наровчатовым я познакомился в Усачёвском общежитии. Нас было трое: я, Коля Кириллов и Славка Новиков. Четвёртым пришёл Наровчатов, который лежал вместе со Славкой Новиковым в госпитале. Наровчатов читал прекрасные стихи и великолепно пил водку. Водку он пил очаровательно, а стихи его были ещё лучше.

С Кульчицким я познакомился в Ленинской аудитории Политехнического музея. После этого мы всю ночь бродили по городу, читали друг другу стихи и обсуждали судьбы отечественной литературы. Стихи Кульчицкого произвели на меня сумбурно-талантливое впечатление.

Когда меня исключили из Пединститута, я пошёл к поэту Асееву и потребовал рекомендации в Литинститут. Незадолго до этого Кульчицкий познакомил меня с поэтом Кауфманом и отважным деятелем Слуцким. Слуцкий писал прекрасные стихи, но поэтом не был, что ещё раз доказывает, что непоэт может писать стихи. Я познакомил Слуцкого с учением «небывализма», к чему Слуцкий отнёсся весьма скептически. Кауфман читал стихи о мамонте и о том, как плотники о плаху притупили топоры. Эти стихи я знал раньше. ‹…›

Самым хорошим поэтом в Литинституте был я. Второе место занимал Наровчатов, третье – Кульчицкий. Далее следовали Кауфман, Слуцкий, Коган, Воронько, Израилев и Кронгауз. ‹…›

Весь Литинститут по своему классовому характеру разделялся на явления, личности, фигуры, деятелей, мастодонтов и эпигонов.

Явление было только одно – Глазков.

Наровчатов, Кульчицкий, Кауфман, Слуцкий и Коган составляли контингент личностей, Израилев был наиболее яркой фигурой, Хайкин – самым замечательным деятелем, Кронгауз – наиболее выдающимся мастодонтом. А эпигоны были все одинаковые. ‹…›

Время от времени Литинститут сотрясали диспуты. Выдающийся деятель и чуткий товарищ Хайкин написал в стенгазете статью, в которой он доказывал, что лучшие поэты Литинститута – Глазков, Кульчицкий, Наровчатов, Слуцкий и Коган – идеологически необоснованны. Глазкова и Кульчицкого Хайкин обвинил в талантливости и разгильдяйстве, а Слуцкого и Когана в поэтической немощи и ошибочности.‹…›

Ещё мы шатались по коридорам цехов, где читали тысячи стихов. Одно из них, которое я написал, было напечатано в «Комсомольской правде». К сожалению, не помню месяца и числа, но с уверенностью могу сказать, что это было в первую половину 41-го года… В поэме «По Глазковским местам» великий гуманист Глазков даёт блестящую характеристику своей литинститутской деятельности:

Как в предыдущий, так и в последующие периоды своей жизни я допустил много прекрасных ошибок…