Будь луна блин,

Её бы давно съели,

Межпланетные корабли

Направив к заветной цели.

Будь луна серп,

На земном шаре

Спелые колосья все б

Этим серпом сжали.

Но луна не

Производства орудье,

А поэтому на Луне

Никогда не бывали люди,

А впрочем, вовсе не поэтому,

А просто руки коротки,

И в рейс пускаться межпланетный

Трудней, чем дуться в городки.

А мне луна дороже ордена,

Какого нету у меня,

За то, что под луною родина –

Мое космическое «я».

Луна вершит морей приливами

И отступающей волной.

Она лежит в пруде под ивами,

И всё бывает под луной!

Солнце ярче луны,

И больше на Солнце пятен.

3. ЗЕМНОЕ

Я поплыл под водой,

Воду всю загребая.

Эх, наш век золотой,

И Земля голубая.

Мир всё так же сиял,

Гениальный и плоский.

Вдруг ударился я

Головою о доски.

Тут я воду глотнул,

Чтобы стало мне легче,

И спустился ко дну,

Погружаясь, как в вечер.

Солнца жаркий кусок

Улыбался планетам,

И пушистый песок

Простирался на дне там.

Время, словно вода,

Протекало по дну там,

И секунды тогда

Поравнялись минутам.

Полусмерть увидав,

В жизнь влюбившись, как в бабу,

Там, где струилась вода,

Я поплыл на арапа.

Выплыл; дальше плыть стал,

Воду всю загребая.

Я и в жизни мастак,

Эх, Земля голубая!

Яприм не спал, и не лежал,

И губы не кусал,

А только мыслил и бежал

Куда глядят глаза.

Он лёг в степи и там уснул,

Баюканный травой.

Ещё его клонил ко сну

Протяжный ветра вой.

Когда рассвет заблистал, розоват,

Яприм пробудился от сна.

Вытатуировал «Я азиат»

И поставил восклицательный знак.

А Кавказ – это тоже Азия.

Над вершинами небо серо.

По горам по Кавказским лазая,

Повстречал Яприм Агасфера.

Aгасфера старикана,

Старикана Aгасфеpa.

Так глушат водку из стакана,

Так проникают в стратосферу,

Так песенку поют блатную.

Так, наконец, Яприм был рад.

Он подошёл к нему вплотную

И заорал: – Здорово, брат! –

И ухватил его в объятья,

А тот дрожит

И говорит: – Все люди братья,

А я вечный жид.

Яприм сказал: – Сегодня вечер.

В дровянике дрова сухи.

Пойдём ко мне. Я тоже вечен,

Как сочиняющий стихи.

Пойдём со мной в мою берлогу,

Она налево от реки.

Там выпьем водки очень много

И будем жечь черновики.

Агасфер тогда закричал,

Сотрясая эхо высот:

– Я иду от начала начал –

Вот уже тысяча девятьсот –

И к тебе в берлогу не прочь,

Коль налево она от реки.

И они по снегу пошли,

А держали такую речь.

– Агасфер! Ты немало жил,

Протекал повсюду твой путь,

А поэтому расскажи

Мне про Азию что-нибудь.

– Ладно, расскажу тебе. Но что же?

Многих пешек армия легла –

Азия на шахматы похожа,

Где её история – игра!

Яприм сказал: – Как русло для реки,

Как человеку воздух,

Так Азии нужны хорошие стихи –

И никаких загвоздок.

Потом они явились в дом,

Там Агасфер стихи читал.

В детстве верят мамам или папам,

А потом уже не верят.

И тогда четырёхстопным ямбом

Сочиняют всякие стихи.

Потому что заменяет веру

Неверие само,

А евангелье от Агасфера –

Людям всем письмо.

Можно верить в Бога или в чёрта –

Нужно верить в коммунизм.

Но не так, чтоб сомневаться в чём-то

И смотреть обратно или вниз.

Таково Агасфера евангелье,

Из трёхсот состоящее строк,

А Восток на востоке, но Англии

Почему-то достался Восток.

Получает с Востока Британия

Небывалые барыши,

А Востока земля и предания

Без её барышен хороши.

Ислам – торговая религия,

И прямо с севера пехота

И кавалерия в великие

Ушли Крестовые походы.

Неверных кровью обагриться,

Освобождать Ерусалим

Шагали доблестные рыцари,

Крича: «Неверных разорим!» –

И бедуины деньги грабают –

Гроза купеческих надежд,

А там Аравия, Арабия,

Неджд…

Арабы, арбы, рабы,

Двугорбых верблюдов горбы

Смешались в пустынной тоске

И утонули в песке.

А жёлтое небо там –

Как жёлтого цвета раб.

«На базаре что хочешь продам», –

Говорит арабу араб.

Но ярче тканей Кашемира,

Халифатический Багдад,

Как страж, стоит обитель мира –

Месопотамии Багдад.

А ему подвластные эмиры

Слушают, что скажут подхалимы,

И, чтоб чем себя потешить было,

Удаляются они в харимы[3].

И, ложась на лучшую невольницу,

Обнимают, может, в сотый раз её,

А по Каспию бродила вольница

Тимофеича Степана Разина.

Есть приказы, так приказ «Бей!» –

А потом, на юг летя,

Бороздила море-Каспий

Атаманская ладья.

Удальцы плывут без страха,

Не найдётся их смелей.

И разбито войско шаха

На Персидской на земле…

Нeверна судьба, наверно…

Что же делать, как же быть?

Азиатскую царевну

Надо в Волге утопить.

Это есть решенье штаба

Удалого казака,

Ибо Волга по масштабу

Азиатская река.

А в Москве глазами Азий

Смотрит рассвет.

И казнён великий Разин

В алексеевской Москве.

Он казнён, но он не выдал,

Он не выдал ни черта.

Лишь дьячок смотрел да видел,

А потом псалмы читал.

Азия давным-давно возникла,

Самая из всех земель Земли большая,

И косматой полосатой шкурой тигра

Распласталась на Восточном полушарье.

Тигр огромный, как крокодил,

Погружённый в тростник зелёный,

Ревел, подпрыгивал и подходил,

Полосатый и разъярённый.

В правой Яприм держал нож,

В левой револьвер из железа.

Револьвер совал тигру под нос,

А ножом тигра резал.

Тигр ревел,

Но не кусался зверь злючий,

Ибо знал, что револьвер

Существует на всякий случай.

А известно с давнишних пор,

Всякий враг существо умнейшее.

Тигр был враг и из двух зол

Выбирал наименьшее.

Улепётывая от Яприма,

Тигр вдаль полз,

И проходили мимо

Все деревья от пальм до берёз…

Вдруг очнулся Яприм и

Сообщил Агасферу он:

Надо путь держать напрямик

Во страну чужедальних сторон.

Taм шакальи стаи

Бросаются на падаль,

И в снежной пене зарастают

На Гималаях водопады.

Там Ганг – священная река,

А в ней не мелко.

Индус приходит на её берега,

Как мусульманин в Мекку.

По ней покойники плывут,

По ней покойники плывут,

По ней покойники плывут,

Плывут, плывут покойники.

Вода там чёрная, как гроб,

Который десять лет в земле,

И всевозможностью углов

Ложатся тени на земле.

Они, как девушки лежат,

В дремоте утренней тоня,

И их невинности лишат

Огнём лучей дневного дня.

Атаман казак Ермак

Вовсе не дурак.

В этом мире всяк бандит,

Но кто пьянее – победит.

«Но кто пьянее – вот вопрос, –

Думал так Ермак. –

Даже небо пьяно в лоск,

А под небом мрак».

Хан Кучум хлебал вино

Возле Иртыша.

На него разбойники пошли войной,

Жизнями не дорожа.

Ермак был атаман

У этих молодцов,

А есаулом был Иван,

По прозвищу Кольцо.

Потом Кучум бежал на юг, на север,

А дальше – на восток.

Бежал Кучум и твёрдо верил –

Всему настанет срок.

Казаки песни пели

Про радости, про беды.

Ермак не пел. Он всех пьянее.

Он опьянён победой.

Под Амур

Плыл Хабаров – молодой казак,

Потому

У него горел огонь в глазах.

А в Сибири судят победителя

Воеводы.

Kазака Хабарова они обидели,

И он канул, воя, в воду.

Потом громадою хибарок

Вознёсся у реки.

Хабарок

Любили казаки.

И не забыли

Покорители Сибири.

В огромный край тайги

Купцы стекались, ибо

Затраченные пятаки

Огромную давали прибыль.

На Енисее и на Лене

Глушило водку населенье.

А в Петропавловске-Камчатском

И от селенья до селенья

Через тайгу и тундру мчат, как

Собаки, там олени.

Бегут. Бегут. Бегут. Олешки

Подобны камчадалам.

Твоей судьбы орёл и решка

Обращены в просторы далей.

Там не пробраться пешеходу

Зимой по снегу жёсткому,

А если вам гулять охота,

Гуляйте по морю Охотскому.

– Что сказал Прометей про метель? –

Агасфер у Яприма спросил.

Ничего не сказал Прометей,

Только дождь моросил.

Ревела осень многоглазием

И очень многое затмила,

Но лишь Москва – столица Азии,

А потому столица мира.

Они стояли у реки,

А перед ними Азия,

Так поступают вопреки,

Изображая несогласие.

Переплывая вплавь границу,

Яприм, огнём смертельным ранен,

На берегу чужом склонился,

Умирая.

А было так: огни сверкнули,

Влача баржу огня и меди,

И, попадая, искра пули

Зажгла костёр прощальный смерти.

Агасферу Яприм сказал:

– Там стреляли. Стреляли там.

Умираю, словно корсар,

Сообразно своим годам.

А не хочется расставаться

С миром образов и идей.

Эх, заняться бы реставрацией

Жизней умерших людей.

Я похож на свою страну,

Я хочу на родине умереть.

Яприм бросился в речную волну

И утонул там.

Марсияне и россияне!

Вам посвящаю стих.

От луны исходит сиянье,

Как от иконных святых.

Ныне луна мне кажется меньше,

Чем раньше она была.

Пей же

Кубок большого орла.

Чёрт ногу сломит в Азии-поэме,

Лишь Агаферу ни черта.

Яприм убит, а в это время

Спускался вечер, как чадра.

Всё разметут земные бури,

Утёсы, кроме одного,

И Агасфер таков, и пули

Отскакивали от него.

Агасферу, ему умереть хотелось,

Но он умереть не мог.

И он исчез, удаляясь через

Покрывающий камни мох.

Эти все события, которые

Летописей хартии хранят

Во любом учебнике истории

Все найдут, которые хотят.

Новизна завалена старьём,

Эрой рабства было это время.

Ирод был царём,

И Христос родился в Вифлееме.

Безразлично был он или не был.

Но и не родиться он не мог.

Но манил людей с земли на небо,

Потому что был пророк и Бог.

Однажды я, упившись брагой,

Его прогнал, как негодяй,

И он сказал: «Пойдёшь бродягой,

Не умирая никогда».

И я сказал: «Пойду, пожалуй,

(Как пароходы и года)».

И по всему земному шару

Иду неведомо куда.

Вне веры я, вне вероятия

Заброшен, брошен навсегда.

Погибли все мои приятели,

И не осталось ни следа.

А христианство развевалось,

Как будто мир стоял на нём.

Оно напоминало злость

Знамён.

Пусть думают, что все сравненья плохи,

Пусть думают – сравнил медведя с заревом,

Но питекантроп для своей эпохи

Куда важнее, чем для нас – Израилев.

А я всё шёл в сиянье звёзд вечерних,

В рассветах ранних утр.

Так не идут. Так шёл кочевник.

Так крепости берут.

Так не идут. Так снег белеет.

Так женятся. (На ком бы…)

Так христиане первых лет

Уходят в катакомбы.

Любил и глубь, и синь, и ширь морей.

Любил на Солнце пятна,

По Азиатии моей

Бредя в невероятность.

Любил скрещение рапир.

Любил кабацкий омут.

Любил… Что я ещё любил –

И черти не припомнят.

И вот прихожу в селения –

Как говорил Ульян.

Я в центре, а Вселенная

Раскинулась по краям.

Я видел – века проходили.

Я видел века. Но о них

Нынче любой проходимец

Может узнать из книг.

Не смейтесь, друзья, надо мною.

Я слышал, какой-то граф

Нашёл глубоко под землёю

Беспроволочный телеграф.

В то время не был домовой

Записан в книге домовой.

Сидел он в книге домовой

И вдаль глядел.

Но и природу я не постиг,

Как не постиг смерть,

Ежели я утомил – прости:

Могу про разлуку спеть.

«Разлука ты разлука

Чужая сторона,

Угробили из лука

Сиамского слона.

Лежит он на границе

Аннана и Таи.

Туда, к его гробнице,

Тропинку протори».

Чёрт его подери,

Чёрт его возьми,

Чёрт его побери,

Приходит двадцатый век.

Наступает 10-й год.

Наступает 20-й год,

Наступает 30-й год,

Наступает 40-й,

А Русь была.

Она, как Азия, возникла,

Она, как море, поплыла,

Она и в море не погибла.

Она осталась на земле –

И в тракторах, и в хлебе,

И в Днепрогэсе, и в Кремле

И в небе, и на небе.

Не растворяя двери в мир,

В миру своей фантазии,

Был не от мира Велимир,

Великий гений Азии.

Он, как Разин, в Азии был,

Как пять пальцев Азию знал, –

В один завиток трубы

Небывалая новизна.

«Наши годы войны,

Что карты мира смешала», –

Орут небывалые воины –

Председатели земного шара.

Да здравствует будетлянство.

Революция это в стихах.

Да здравствуют будетляне

На земле и на небесах.

А Сергей Есенин разве

Не читал во всех кабаках:

«Золотая,

Дремотная

Азия

Опочила на куполах…» –

На куполах монастырей,

И им не нужно менестрелей,

Стоят бутылки на столе,

А люди дрыхнут на постели,

Я уважаю всех бродяг,

По Эсесерии бродящих,

Всегда в какой-нибудь продмаг

За четвертинкой заходящих.

Мне говорил мой друг Игнат:

«Пусть всё погибнет, всё-тки

Из табуретки станут гнать

Искусственную водку».

Но это всё не это,

А мне иное надо.

Когда придёт победа,

Приду к Поэтограду.

Сразится Азия со всеми

Под предводительством Москвы,

И в день весенний и осенний

Войска пройдут через мосты.

Произойдёт такая битва

Когда решится ИЛИ – ИЛИ.

Потом война была убита,

И труп её валялся в мире.

Потом народы в вечер летний,

Перемирившись меж собой,

Споют:

«Это был наш последний

И решительный бой».

Я вижу в новой эре

Заманчивые дали,

Берёзовые ели,

Какие не бывали.

Поэтоград.

Победоград.

Проэтоград

Хороший город.

Хочу, чтоб людям повезло.

Чтоб гиря горя мало весила.

Чтоб стукнуть лодкой о весло –

И людям стало сразу весело.

Чтоб было самое оно

Людей всемирных ради

И чтоб всехлучшее вино

Лилось в Поэтограде.

Пути межпланетных ладей,

Как женщины, будут воспетыми.

Не станет бездарных людей,

Враждующих вечно с поэтами.

Не будет совсем идиотов,

Всякую всячину путающих.

Не смыслящих ни на йоту

В прекрасных футурах и будущих.

А я иду, куда неведомо,

Не возвращаясь никогда.

Как говорится меж поэтами,

Иду неведомо куда.

И может быть, никто не ведает,

Сметая тысячи преград.

И может быть, никто не ведает,

Что все идут в Поэтоград.

Не все дойдут,

Но все идут,

Хотя

И не хотят.