Нижний — третий — мир был сотворен Богом, чтобы уравновесить Средний. Подземный мир в осетинской мифологии населяют существа, которые противопоставляются людям. Относительно времени создания Нижнего мира единого мнения нет, ясно только, что это произошло не одновременно с Землей. По одним вариантам — после создания Среднего мира, по другим — до этого. Водная стихия в осетинской мифологии часто выступает символом Нижнего мира[92].
Согласно сказаниям о Царциатах[93], сотворенный Богом первочеловек завладел небесным огнем. Чтобы человек не возвысился, низшие духовные существа зэды отобрали у него огниво и спрятали там, где жили, — на горе Уарп (Эльбрус). Первочеловек взобрался на нее, стал убивать зэдов и дуагов и вернул себе свое огниво. Зэды попросили Бога убить в отместку человека, но тот ответил, что не убивает свои творения, а лишь учит. А чтобы зэды и дуаги не чувствовали себя беззащитными, Бог создал еугуппаров, превосходящих человека силой, но уступающих ему в уме и ловкости[94].
О путешествиях в загробный мир люди задумывались всегда. Во всяком случае, самые ранние из известных нам мифов на эту тему появились у древних египтян эпохи Среднего царства (XXI–XVII вв. до н. э.). Позже (в III в. до н. э.) рассказ о посмертном путешествии души возник у древних шумеров. В древнегреческой мифологии в 420–400 гг. до н. э. перевозчик душ умерших Харон переправлял их через священную реку Стикс, отделяющую мир живых от мира мертвых. Мотив путешествия в загробный мир присутствовал в скифской мифологии. Трехчленная по вертикали структура пространства является выразительным примером мифологической универсалии[95].
По описаниям Геродота, скифский герой Таргитай-Геракл проник из мира людей в пещеру «змееногой богини», то есть спустился в подземный мир[96]. Являлся ли он водным или загробным, у современной науки нет однозначного ответа. В осетинском мифологическом пространстве водный мир (под покровительством Донбеттыра) и загробный мир (под покровительством Барастыра) четко разделены.
Существовавший в V–IV вв. до н. э. в Скифии культ бога смерти Vayu[97] представлен в более позднем сюжете в цикле Сослана нартовского эпоса, а также в тексте обряда посвящения коня умершему, который еще сто лет назад совершался на кладбище во время похорон и у свежей могилы.
Итальянский историк-медиевист Ф. Кардини (р. 1940) пишет: «Варвары привыкли жить вместе с конем, величать его по имени, беседовать с ним. Они не удивились бы, ответь он вдруг человеческим голосом. Столь глубоко укоренилась в их жизни традиция считать коня мудрым, обладающим даром речи и прорицания. Они готовы рисковать жизнью ради своего коня; уверены, что в трудный час он тоже придет на помощь и выручит из беды… Они уверены, что конь не оставит их и после смерти»[98].
Фрагменты седла. Алания, IX–X вв.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
Как пишет Е. Г. Пчелина: «Погребальный обряд у осетин, как и у других горцев Кавказа, совершается только при свете солнца, до наступления сумерек. По представлениям осетин, владетель Страны мертвых Барастыр — “Великий властелин”, закрывает свои ворота с последними лучами солнца, и душа умершего, похороненного в сумерки или ночью, обречена блуждать по земле в смятении и муке до восхода солнца. Поэтому осетины непременно утром или днем позади носилок с трупом умершего, завернутым в бурку, вели коня, который должен был доставить его душу в страну мертвых. Путь туда долог, труден и страшен, и совершить его до вечера можно только на очень хорошем коне. На кладбище происходило последнее оплакивание умершего, после чего из группы стариков выступал один, обычно родовой дзуарлаг, левой рукой медленно брал посвящаемого коня за узду и вкладывал конец этой узды в пальцы мертвеца. Сам же брался за эту же узду около удил. К посвящавшему подходил юноша, приведший коня на кладбище, и подавал ему братину с пивом. Бæхфæлдисæг, то есть “посвящающий коня”, взяв в руки поданное ему, начинал свое посвящение формулой: “Ацы бæх ацы мардæн фæлдыст фæуæд” / “Этот конь да будет посвящен этому умершему”, после чего говорил о том, как достать коня и как найти путь в Страну мертвых, каковы будут встречи и опасности для умершего в этом последнем его путешествии. Окончив речь и отрезав у коня шерсть около уха, клал ее в руку умершему, затем часть напитка лил на землю, часть давал выпить коню, а остальное со словами “Рухсаг у!” / “Будь светел!” выливал ему на голову. Затем, взяв узду из руки мертвеца, он троекратно обводил коня вокруг могилы. После этого юноша подносил коню братину, наполненную зерном, и кормил его. Когда конь съедал зерно, юноша разбивал сосуд о копыта коня, вскакивал на коня и начинал скачку на нем до тех пор, пока конь не впадал в полное изнеможение. Во время этой скачки происходило погребение умершего»[99].
Представления о загробном мире отражены в причитаниях и народных песнях. В отличие от эпоса, где картина загробного мира вплетена в сложный сюжет, в песне дается напутствие умершему, которое перекликается с обрядовой речью бæхфæлдисæга (произносящего речь посвящения).
Вот он лежит у могилы глубокой —
Путник, готовый к дороге далекой,
Той, откуда не возвращаются,
Перед которой навеки прощаются.
Путник, да будет по милости бога
Легкой нелегкая эта дорога
В царство мертвых, в загробное царство…
Далее в песне следуют картины загробного мира, схожие с эпическими, а заканчивается посвящение так:
Коня оставляем тебе мы в подмогу.
Пусть он облегчает твою дорогу
К господу богу.
Осетинские цырты (надгробные камни). Село Дунта, Горная Дигория, Северная Осетия.
Kirill Skorobogatko / Shutterstock
В «Осетинских этюдах» В. Ф. Миллер привел поверья о загробном мире. Души некоторых людей во время сна покидают тело и отправляются в таинственную область (в разных местах ее называют по-разному: в Дигории — Бурку, а самих путешественников — буркудзаутаæ), оттуда привозят счастье, урожай, а также болезни, особенно кашель. Те, кто совершает такие поездки под Новый год, «садятся на лучших, чужих лошадей, которыя после поездки начинают кашлять, или на людей, во время их сна, после чего эти люди хворают. Чтобы сохранить лошадей от поездки в бурку, им навязывают цепочки или кусочки железа. То же делают и с людьми»[100].
Религиозные представления осетин о загробном мире насыщены «хозяйственными» деталями. Путешествие в таинственную область Курис, например, завершается добычей ценных ресурсов — семян.
Ключевой фигурой, спускающейся в подземный мир, в нартовском эпосе является Сослан. В сказании «Сослан в Стране мертвых» он решил жениться на дочери Солнца. «Выкуп твой за невесту будет такой, — сказали уаиги Сослану, — построишь ты нам на берегу моря замок весь из черного железа, и на четырех углах этого замка пусть растет по листу с дерева Аза. И еще пригони нам три сотни зверей, и чтобы в первой сотне были олени, в другой сотне — туры, а в последней сотне — другие звери»[101]. Самое сложное из всех заданий было добыть листья с дерева Аза, потому что оно растет только в царстве (Стране) мертвых и дать их может только его властелин Барастыр.
Сослан с трудом сумел попасть в Страну мертвых: живых в нее не пускают; он увидел там много странного и неожиданного. С помощью своей умершей жены Ведухи Сослан получил от владыки листья, но на обратном пути его подстерег Сырдон, который выведал секрет бессмертия Сослана и его коня. Но герою удалось добраться до дома живым и жениться на дочери Солнца Ацырухс[102].
Сватовство подводит к рассказу о нисхождении в царство мертвых, и действия героя приобретают героический характер. То, что живому Сослану удается войти в царство мертвых и возвратиться оттуда, указывает на его чудесные (шаманские) способности и воспринимается как богатырство. Калым же представляет собой вариацию распространенного мотива выполнения трудных поручений как непременного условия брака[103].
В приведенном примере «исконный мифологический материал причудливо компонуется с историческими воспоминаниями народа, причем обычно вокруг одного персонажа происходит “конденсация” разновременных событий, из которых иные в действительности отстояли друг от друга на столетия»[104].
Сослан, в нарушение установленного порядка вторгшийся в царство мертвых, благодаря богатырской мощи совершает акт на грани богоборчества. Личные мотивы (сватовство) отступают перед загробным миром, в котором моральные заповеди осетин воплощаются в возмездии. Здесь наказаны те, кто не почитал родителей, кто нарушил супружескую верность, кто проявлял скупость, негостеприимство, обманывал, воровал, был несправедлив в суде или отгородился от мира. В описании загробного мира отображена философия предков.
В сказании «Поход Сослана в Страну мертвых» он рассказал своей умершей жене Бедух то, что он видел: «Смотрю: на дороге клубок разноцветных ниток. Хотел его взять с собой и начал наматывать на руку. Мотаю, мотаю, а клубок меньше не становится. Удивился я, но не понял смысл происходящего.
— Этот клубок означает тайны вселенной: как бы ты не пытался узнать что-либо, узнаешь только малую толику, — сказала Бедуха»[105].
В форме сватовства через осмысление загробного мира в этом сказании представлены народные идеалы. Функции Сослана как культурного героя эволюционируют на протяжении повествования, приобретая конкретные социально-бытовые черты: он предстает защитником коллективных интересов. Классическая тема добывания огня замещается мотивом добывания невесты — дочери Солнца — и трансформируется в обретение мудрости и знаний умерших: Сослан становится «пророком», чья миссия обусловлена его мифологическими чертами «культурности».
В несказочной прозе осетин мертвые часто оберегают живых. Яркий пример — истории о спасении ребенка умершей матерью, развивающие идею о посмертной опеке.
Мотив судьбы тесно связан с моментом смертного часа. Ангел смерти, как правило, предстает в образе волка: осетины верили, что именно так выглядит «извлекатель души», о чем писал В. Ф. Миллер. Увидевший волка больной ощущает сильный страх и указывает на потолок или темный угол. Душа, извлеченная из тела, парит, пока тело умершего в доме, и сопровождает на кладбище, где вместе с телом спускается в могилу и вновь входит в него, — покойник трижды из-за этого приподнимается в засыпанной могиле: «Затем душа снова выходит из тела и, обращаясь к нему, произносит с удивлением: как могла я поддерживать до сих пор этот дубовый чурбан!»[106] С этими словами душа улетает на небо, где проходит через семь звеньев цепи, вновь обретая человеческий облик. В загробном мире души стареют, как и люди на земле[107].
В древней осетинской религиозной системе образ Барастыра доминирует над всеми мотивами, сюжетами и сентенциями, связанными с загробным миром в осетинском фольклоре. Однако в несказочной прозе на первый план выходят иные символические образы. Так, в сказочной прозе и нартовском эпосе волк в паре с хищной птицей выступают стражами загробного мира. Попасть туда живым можно лишь при выполнении определенных условий, связанных с этими существами. В несказочной же прозе волк становится вершителем судьбы. Ему противопоставляются образы доброжелателей или пророков-птиц (мужчин с птичьими головами), которые предупреждают о надвигающейся беде[108].