Осетины считали Небо отцом всего сущего, так как именно оно приходило к своей супруге Земле в виде оплодотворяющего дождя. Вера в это возникла во времена раннего земледелия[30]. Объяснения природных явлений (например, засухи и проливных дождей) в космогонических мифах в осетинском фольклоре составляют особую группу — о сотворении и устройстве мира. У осетин (как и у других народов) есть сказания о рождении Солнца и его дневном пути, о Луне и ее фазах, о пятнах на Луне и о происхождении созвездий. По осетинским поверьям, небесных сводов пять: ледяной, медный, серебряный, золотой и бриллиантовый (хрустальный). Но в некоторых текстах фольклора небес семь.
Средневековый армянский поэт Фрик[31] считал, что культ солнца является характерным признаком алан. Живший за пять веков до нашей эры древнегреческий историк Геродот писал, что ритуал принесения лошадей в жертву солнцу был в обиходе у ираноязычных народов, в частности, персов: «Совершают они жертвоприношения также солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам»[32]; «Перечисленные здесь божества: солнце (Митра), луна (Магх), земля (Зам), огонь (Атар), вода (Ап), ветер (Вата) — принадлежат древней арийской религии. Поклонение этим божествам сохранила и религия Заратуштры»[33].
Живший в конце прошлой — начале нашей эры греко-римский историк Страбон писал о массагетах (ираноязычном кочевом народе, обитавшем на территории Скифии): «Богом они почитают одно только солнце и ему приносят в жертву коней»[34]. У английского этнографа Э. Тайлора (1832–1917) читаем: «Мы легко можем сравнить чувства, с которыми массагеты, солнцепоклонники в Татарии, приносили своих коней в жертву божеству, освобождавшему их от ужасов зимы, с воззрениями людей в тех выжженных солнцем странах Центральной Африки, где, по словам сэра Сэмюэля Бэкера, “восхода солнца всегда боятся… и на солнце смотрят как на всеобщего врага”»[35].
Хур (Солнце) и Мæй (Луна) занимают важное место в религиозных представлениях осетин. По мнению В. И. Абаева, осетинское слово xur/xor (солнце) по происхождению древнеиранское[36]. Вся обрядность осетин, построенная на оппозиции «верх — низ», имеет в виду единство неба — солнца — верха.
Известный осетинский историк, этносемиолог В. С. Уарзиати (1952–1995) указывал: «Тесная связь между понятиями “небо / солнце / верх” и их материальным воплощением проясняет тот любопытный факт, что “фарны хъил” опускали через светодымовое отверстие “ердо / сæйраг”, которое в прошлом было единственным или основным источником света… Любое световое отверстие в традиционном жилище всегда связывалось с астрально-солярными культами. Об этом свидетельствует осетинская паремия “Хуыцау куы дæтты, уæд рудзынгæй / Божья милость подается через окно”»[37].
«Ердо / сæйраг» — светодымовое отверстие, единственный источник естественного света в традиционном жилище осетин, в понятии древних было каналом связи с «фарном» (небесной благодатью).
Во многих сказаниях нартовского эпоса фигурируют солярные символы и герои, которых по их природе и функции можно соотнести с солнцем. По мнению В. И. Абаева, от слова «солнце» происходит и само название «нарты»: «Нарт представляет форму множественного числа; оно образовано по типу осетинских фамильных названий и означает “Дети солнца”»[38]. Далее автор подчеркивает, что «термин “Нарт” употребляется в осетинском исключительно в коллективном смысле: им обозначается не единичный герой, а Нарты в совокупности»[39]. Этого мнения придерживался и профессор Т. А. Гуриев (1929–2016)[40]. О солнечной природе нартов, но исходя из семантики осетинского слова æрдын (лук), пишет Е. Б. Бесолова[41].
Есть и другое мнение, а именно современного лингвиста Ю. А. Дзиццойты, который пишет со ссылками на Хр. Бартоломе[42] и Эмиля Бенвениста[43]: «Тот факт, что термин nartæ был синонимом фамильного имени Æxsærtæggatæ и, стало быть, названием носителей второй индоевропейской функции (в понимании Ж. Дюмезиля[44]), полностью сближает осетинский материал с авестийским и умбрским. По авторитетному мнению Хр. Бартоломе, в Авесте термин nаr является еще и наименованием сословия (пиштры) воинов и в этом качестве означает “воин”, “рыцарь”. <…> Этот же ученый сопоставил авестийское nаr с умбрским nerf (< ner-f), представляющим собой форму аккузатива мн. ч. от основы nеr-. В тексте, описывающем три индоевропейские функции, умбрское nerf является названием носителей второй функции (то есть воинов и полководцев). Таким образом, осетинская традиция обозначать касту воинов производным от и.-е. основы *nеr- (= осет. nаrtæ) уходит корнями в индоевропейскую древность»[45].
Аланские зеркала (тыльная сторона) из Даргавского катакомбного могильника.
Дзаттиаты, Руслан. Аланские древности Даргавса. Владикавказ: «Ир», 2014. С. 85
Солярные символы сопровождают осетин с рождения до смерти; они представлены в национальных орнаментах и бытовых предметах: в украшении жилища, одежды, оружия. Круги, кресты, изображение солнца в движении имеют сакральный смысл — оберегают от злых сил. Так, традиционно круглыми, как солнечный диск, были аланские зеркала. На тыльную сторону наносили орнамент, связанный с солярным культом: разнообразные круги — концентрические, пронизанные спицами-лучами, с вписанной многолучевой звездой.
Главный героический персонаж нартовского эпоса Сослан, безусловно, тоже связан с солнцем, чему (по Ж. Дюмезилю) есть масса свидетельств. Сослан женится на дочери Солнца; Сослана убивает колесо Балсага[46] (эпизод сопоставим с известной по древнеиранским мифам борьбой божества Митры с Солнцем); радуга в нартовском эпосе называется «лук Сослана»; он, как и солнечный сакральный образ Митра, рождается из камня и совершает подвиги, — как правило, в полдень, когда солнце находится в высшей точке небосвода.
Имя Сослан соотносят с июлем — самым жарким месяцем (сосæн / сусæн). В Дигории Сослану молятся как покровителю, от которого зависит погода, и в дни летнего солнцестояния устраивают праздник рядом с горным селением Нар.
Осетинский ученый Ю. А. Дзиццойты (р. 1961), опираясь на священные тексты зороастрийцев («Авеста»), сравнил Сослана с древнеиранской богиней утренней зари Ушас. Ю. А. Дзиццойты заметил, что Сослан (а он фигурирует не только в эпосе, но и в осетинских обрядах) активизируется в полдень и в дни летнего солнцестояния, а в дни зимнего солнцестояния не выходит из дома, что известно из двух фольклорных текстов от жителей ущелья Уаллагкома и нартовского сказания «Шуба нарта Сослана»[47].
В осетинском фольклоре отражен ритуал принесения лошадей в жертву Солнцу. Он реализуется в волшебных сказках («трудная задача жениха — решение задачи»), в преданиях, в героико-мифологических песнях со сходным сюжетом. Невеста во всех подобных текстах характеризуется как солнечная, светоносная, владеющая магией или волшебным зеркалом, и это позволяет считать ее олицетворением Солнца.
Подвеска в форме колеса. Аланская культура, ок. VII–IX вв.
The Metropolitan Museum of Art
Краткое содержание сюжета жертвоприношения Солнцу
1. Юноша по воле родителей женится на нелюбимой и вскоре умирает.
2. Выполняя завещание, покойника провозят мимо дома прежней невесты.
3. Невеста целует мертвого бывшего жениха и тоже умирает.
4. Влюбленных хоронят в одной могиле.
5. На могиле вырастают два дерева.
6. Корни деревьев держат сцепившиеся руки погребенных.
Сюжеты произведений о разбитой любви, свадьбе и смерти кого-то из новобрачных могут отклоняться от единой линии (один из влюбленных умирает, а второй сознательно гибнет, чтобы быть с ним вместе), но в начале повествования невеста непременно выдвигает условие: пригнать определенных лошадей (мифических коней-авсургов из моря, нартовский табун, ногайский табун и т. д.).
Аланское зеркало, X–XII вв.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
Выполняющий задание герой не всегда остается в живых. В некоторых вариантах ему приписывают качества культурного героя, добывшего для всех (общества, племени, народа) что-то важное: знания, предметы для ведения хозяйственной деятельности, новые ремесла и т. д.[48]
Солнце в нартовском эпосе и осетинских сказках одушевленно, антропоморфно, имеет семью. Чаще всего в произведениях фигурирует дочь Солнца, которую необходимо добыть герою. В сказке «Сыновья собаки»[49] этот подвиг совершают его друзья. В первой части сын собаки вместе с братьями-близнецами сражается с всадниками на черном, красном и белом конях и угоняет скот, а затем спасает себя и братьев от мести жен всадников; во второй части сказки он с друзьями добывает дочь Солнца. По дороге домой Змей пытается отбить дочь Солнца, но появившийся по молитве героя Уастырджи закалывает Змея пикой. Ранее этот небожитель дал герою белого коня[50].
В очень похожей на предыдущую сказке «Гибель царя»[51] дочь Солнца соотносится с творящим началом, с огнем. В обеих сказках прослеживается иранская схема первотворения — соединение огня и воды. Змей (Залиаг калм) — связанное с водой существо — сразу в нескольких сюжетах претендует на дочь Солнца. Иранская версия первотворения прочитывается в желании Змея заполучить дочь Солнца с помощью младшего брата.
Уастырджи и Змей функционально сближены: они оба выполняют проверку / инициацию героя. На мифологическом уровне дочь Солнца соединяет женское начало с огнем, и сюжет развивает оба эти элемента. Огонь в осетинской мифологической картине мира способствует соитию Неба и Земли, а Змей олицетворяет огонь среди хаоса, пытаясь заполучить дочь Солнца и отправить героя в путешествие за ней.
Змей имеет крылья, но область обитания Солнца ему недоступна: добраться до поднебесья и добыть дочь Солнца способен только герой. Залиаг калму она необходима и как существо женского рода, и как предмет вечного спора сверхъестественных существ из Верхнего и Нижнего миров (Уастырджи и Змея), и как огненное творящее начало.
В сказке «Три брата и единственная сестра»[52] дочери Солнца прилетают к героине, а когда в доме тухнет очаг, подбрасывают в пепел чудесную бусину. В этой сказке у нее обманная функция: она блестит, как огонь, но им не является. (В других жанрах фольклора и в осетинской обрядности бусина обычно является гарантом благополучия семьи.)
В сказке «Сын Фалвара, покровителя домашнего скота, Дзудзумар»[53] есть описание отношений дочери Солнца и Змея (Залиаг калма): «У Солнца было семь дочерей, шестерых съел Залиаг калм, осталась у него одна дочь. Она находится на вершине горы, в башне; она должна платить дань Залиаг калм — одеждой. От быстрого шитья ее стальная игла нагревается, обжигает ей руки, и она бросает (иглу) на ледник. Его треска боялись твои бараны»[54].
Дочери Солнца или дочь Солнца и дочь Луны могут фигурировать в эпизодах прилета и купания в молочном озере трех девушек-голубок. Герою требуется добыть чудесные кольца, а дочери Солнца владеют богатствами, в частности золотыми альчиками[55].
Помимо названия Хур (Солнце), у алан-осетин сохранилось культовое наименование Хурзарин (Хурзæрин) (Солнце золотое), а также Хурты Хурзарин (Хурты Хурзæрин) (Солнце Солнц). Огромный новогодний ритуальный пирог артхурон (æртхурон) символизирует начало года: его пекут 31 декабря, а пробуют не раньше 1 января и только члены семьи. Название пирога образовано от слов «арт» (огонь) и «хур» (солнце).
Осетинский пирог.
Andrey Starostin / Shutterstock
У осетин есть представление о Солнце мертвых — Дыдзы хур («вторичное Солнце»). Сюжет о нем содержится в нартовском эпосе в нескольких сказаниях, например в сказании «Урызмаг и его безымянный сын»[56], краткое содержание которого мы приводим.
У нартов наступил голодный год. Урызмаг из рода Ахсарттакката как раз вернулся из трехгодичного похода и застал их ослабленными. Шатана (Сатана) успокоила его, и они устроили пир. Затем потух огонь нартов и не нашлось младшего, чтобы пойти за дровами. Пошел Урызмаг. В лесу его схватил большой орел, понес и опустил на камень посреди моря. Через некоторое время из воды появились два мальчика, пригласили его, он стал за столом молиться мясом на острие кинжала, подозвал мальчиков. Они бежали наперегонки, один споткнулся, и кинжал проткнул ему сердце. Орел уносит Урызмага обратно, он несет дрова в село. Урызмаг рассказывает нартам о том, что произошло, и Шатана во всем признается, что это их мальчик погиб. Мальчик решает посетить мир живых, зовет отца в набег. Шатана по просьбе Урызмага просит у Хуыцау плохую погоду, но они все равно отправляются в набег к Донбеттырам. Табун Донбеттыров охраняют жеребец, волк и галка. Мальчик убивает сторожей, они угоняют табун Донбеттыров. Мальчик отдает все три части Урызмагу и завещает ему делать поминки. Мальчик возвращается в Страну мертвых, его не пускают. Он просит Хуыцау о том, чтобы появилось солнце, и появляется солнце сирот, и мальчик попадает в Страну мертвых.
Сакральный образ Донбеттыра вызывает заслуженный интерес у исследователей. На данный момент его почитание в осетинской обрядности малоактуально, но он активно присутствует во многих жанрах осетинского фольклора и прежде всего в нартовском эпосе.
Так, лингвист Э. Т. Гутиева отмечает: «Роль Донбеттыра особенно выражена в первом цикле нартовского эпоса и представляет особую важность для генеалогических преданий. Дочь Донбеттыра считается матерью нартов (Нарты мад — Донбеттырон). В кадагах регистрируются последовательные браки дочерей Донбеттыра с несколькими поколениями нартовских героев, что может свидетельствовать о сложившейся фольклорно-мифологической традиции, укорененной историческим контекстом или отражающей, возможно, общеиндоевропейский миф о женихе дочери морского божества в рамках общих мотивов о героическом сватовстве»[57].
Лунный цикл занимает важное место в осетинской мифологии. В одной распространенной легенде рассказывается о юноше (Луне), которого преследует клыкастая сестра, ее действия объясняют смену лунных фаз[58].
У матери было семь сыновей. Однажды они ушли на сенокос, а мать в это время родила клыкастую девочку, положила ее в колыбель и стала готовить еду. Дочь стала проситься навестить братьев, мать долго не соглашалась, но все-таки взяла ее с собой. Братья сели обедать, а сестру попросили стреножить коня. Девочка ушла выполнять поручение и долго не возвращалась. На поиски послали младшего брата, и он увидел, что клыкастая сестра доедает остатки коня. Брат вернулся к остальным, сказал, что жить с ними не останется, и ушел.
Юноша долго скитался, потом набрел на башню, где жила черноокая красавица. Они поженились и зажили счастливо. Молодой муж часто вспоминал своих братьев и захотел их навестить. Жена отговаривала, но безуспешно. Сестра приветливо встретила дома младшего из братьев и тут же пошла точить свой клык.
Прибежавшая мышка (на самом деле это была мать) предупредила сына об опасности, и он сбежал через окно, но сестра стала его преследовать. Юноша добрался до башни, где его ждала жена, и она протянула мужу руку. Но клыкастая сестра была проворна и успела ухватить брата за ногу. Жена тянула наверх — сестра вниз. После долгой борьбы женщины договорились, что мужчина будет принадлежать им по очереди: две недели жить с сестрой, две — с женой. Брат и муж «превратился в Луну и с тех пор ходит по небу». Как только Луна оказывается в руках клыкастой сестры, она начинает его поедать, жена же ухаживает за Луной, и он поправляется[59].
Мифы объясняют причины убывания Луны по-своему, но сходным образом: ее съедают хтонические существа (например, змеевидный Руймон или злой дух Артауз), прикованные к светилу громовержцем Уацилла. Чудовище Самели, которое ненавидит людской род, тоже приковано к ней железными цепями, и сыновья Самели нападают на Луну и грызут ее, пытаясь освободить отца. Пятна на светиле — следы этих укусов.
Если Самели сорвется с цепей, он уничтожит все живое на земле. Уцелеют лишь те, кто почитает его и кто близок к нему корнями. Чтобы цепь, держащая чудовище, не истончилась и была прочной, каждый кузнец всегда должен ударять по наковальне лишний раз.
Восход Луны. Уголок старого Владикавказа. Картина В. Лакисова, XX в.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
Оригинальная легенда о Самели до нас не дошла. Единственное сообщение о ней принадлежит В. Ф. Миллеру: «О пятнах на луне и лунном затмении ходит следующее предание, отразившееся даже в особом кувде[60] (пир-моление)[61]. Некогда жил на земле чудовищный Самели, который возненавидел человечество и дал себе слово не щадить никого. За какой-то проступок он был взят Богом (Хуыцау) на небо и прикован к луне железными цепями, вследствие чего на ней видны пятна. Но у него остались сыновья, которые до настоящего времени в виде щенят странствуют между небом и землею. Они-то в известное время пытаются освободить отца и, нападая на луну, начинают ее есть. От этого происходят затмения луны. С освобождением Самели, говорят осетины, всему человечеству грозит опасность превратиться в ослов, мужчинам — в самцов, женщинам — в ослиц. Избегнет этой участи только тот род, к которому принадлежит сам Самели. Потомки Самели, которыми считают себя некоторые осетинские фамилии, за такую милость с его стороны чтут его память ежегодным кувдом, который не похож на обычные кувды. Для кувда не готовят ватрушек, ахсарфамбалов (шашлыков) и араку, а пекут простые пшеничные лепешки (без начинки) в определенном числе: отцу семейства, или старшему, три больших, с которыми он произносит кувд, и ему же девять маленьких, каждому же из остальных членов семьи по три маленьких. Все это раскладывается, вместе с сыром, по фынгам (трехногим столикам) и всякий член семьи должен съесть определенную порцию в глубоком молчании. Лицам, не принадлежащим к семейству, строго воспрещается участвовать в трапезе»[62].
Кроме предания о Самели, в осетинском фольклоре существует легенда о прикованном к луне Артаузе: «Бог (Хуыцау) создал четыре блага: самое главное — Артауз, другое — мужчина, другое — овца, другое — пшеница. С мужчиной, овцой и пшеницей [Бог] создал каждому по черту. И теперь на три блага имеется три черта. И вот Бог сожалеет:
— Лучше бы я и не создал их. Что это были за черти? Для мужчины — женщина, для овцы — козел, пшенице — сорняк сысылы.
Артауз, конечно же, был создан нам на благо, однако же подстрекал людей совсем к другому. Тогда Бог сказал Уацилла, чтобы он поднял Артауза к себе. Уацилла поставил на небе облачко, ударил его и поднял к себе Артауза. Его должны были привязать внутри луны. Тогда Артауз схватил полные пригоршни щебня и камней, бросил их и сказал:
— Сколько есть там песчинок, все оживите, останьтесь земным людям на несчастье.
Тогда прибили его железными гвоздями внутри луны. А тот щебень и камни превратились в те бесполезные существа, что есть на земле: змей и мух, жуков и [мелких] птиц. Если Артауз освободится, то сожрет людей. Чтобы он не вырвался, каждый кузнец должен делать лишний удар по наковальне»[63].
По поводу образа Артауза есть интересные наблюдения Ф. М. Таказова и З. К. Кусаевой, а именно: в его основе реализуется архетип Луны в формате этиологического мифа; осетинский мифологический образ обретает свое имя Артауз под явным влиянием армянских легенд об Арташесе; в мотиве приковывания Артауза к Луне обнаруживается типологическое сходство с Прометеевским циклом; трансформация образа Артауза в демоническое существо происходит не без влияния христианских представлений о падшем ангеле[64].
Сущность ответственных за убывание Луны существ раскрывает их осетинское наименование: мæйхорта (букв. «поедатели Луны»).
К астральным мифам относят прежде всего предания об утренней звезде Венере, по-осетински Бонвæрнон (звезда Венера). Многие из них связаны со святилищем Бурсамдзели, расположенным на одноименной горе в Южной Осетии. В этом почитаемом месте полагается молиться четыре раза в год.
Сюжеты о Бурсамдзели тесно сплетены с образом правительницы Грузии царицы Тамары, жены аланского царевича Давида Сослана[65] (Сослан-Дауыт). Согласно преданиям, покровитель святилища предстает в виде лягушонка (в терриоморфном облике), и мифологический компонент (образ ангела или духа Бурсамдзели) играет в сказках ключевую роль.
Главный «низкий» герой сюжета о святилище Бурсамдзели изначально предстает в образе лягушонка. Превращение в земноводное и обратно в человека — распространенный мотив мирового фольклора, особенно в волшебных сказках. Лягушка, наделенная чудесными свойствами, является частым элементом осетинских заговоров от сглаза.
Интересно, что в данном случае мы наблюдаем обратную трансформацию: лягушонок превращается в человека либо через магическое слово (проклятие), либо через магическое действие (пролитие слез).
Царица Тамара. Рисунок с фрески в монастыре Бетания, Грузия, 1847.
The New York Public Library Digital Collections
В некоторых текстах мифологическая линия дополняется исторической: лягушонок предстает внебрачным сыном царицы Тамары. Связь прослеживается косвенно: Бурсамдзели — сын некой женщины («Сказка о Бурсамдзели»), или сын царицы Тамары в образе лягушонка («Хетаг и его слуга»), или муж Царицы Тамары («Предание о Бурсамдзели»).
Обобщая вариации, можно выделить две основные версии того, как Бурсамдзели стал незаконнорожденным сыном царицы Тамары. Становление оригинального мифа о покровителе святилища началось с образа лягушонка. Неожиданный гость в доме жителей «верхних равнин» случайно запустил развитие событий в пользу незаконнорожденного ребенка царицы Тамары (см. часть 2, глава 4 «Происхождение трудовых практик, домашних животных и святилищ»), а повествование объяснило происхождение святилища Бурсамдзели.
Высокий социальный статус Тамары подчеркивает связь с атмосферными явлениями (утренняя звезда Бонварнон, снегопад). В несказочной прозе это объясняется тем, что она — жена Бурсамдзели. Примечательно, что она низвергает своего ребенка, приказывая слугам убить его, — состояние низвергнутого соответствует образу лягушонка.
Мифологическая царица Тамара владеет ключами от сундука, в котором заперта утренняя звезда Бонварнон (Венера), а фольклорные тексты о Бурсамдзели по сути являются текстом традиции о святилище и его покровителе.
«Бурсамдзели» (фольклорный текст)[66]. Бурсамдзели был ангелом и жил на вершине горы, поэтому гору так и назвали. Царица Тамара была женой Бурсамдзели. Большая поляна на вершине была завалена пометом, дом давно сгнил. Снег в те времена не выпадал, потому что Бурсамдзели поймал Утреннюю звезду и запер в сундук. Конские табуны мужа царицы Тамары паслись в Имеретии.
Как-то Бурсамдзели решил проведать лошадей. Уезжая, он оставил жене ключи и велел не открывать сундук. По пути Бурсамдзели заночевал в одном доме. Утром, пока хозяйка готовила завтрак, ее ребенок выбежал без штанов на двор и тотчас вернулся. «Нана, — говорит, — с неба что-то белое падает, ноги-руки мерзнут».
Бурсамдзели понял, что жена выпустила Звезду. Вскочил, оттолкнул столик-фынг, сел на лошадь и вернулся домой. Место, где снег стал лошади по колено, Бурсамдзели назвал Сгума (скъу — бедренная кость с мясом). Место, где снег стал лошади до живота, Бурсамдзели назвал Они-Калак (уæн — лопатка, калак — город). Место, где лошадь околела, Бурсамдзели назвал Кудар. Бурсамдзели рассердился на Бога и вошел под землю со словами: «Моя земля навеки ледяной стала».
Когда слуги Тамары бросали постели на солнечные лучи, то постели на землю не падали. Но один из слуг обманул Тамару — она и жена слуги родили по мальчику. Утром слуги бросили постели на солнечные лучи — и постели упали на землю. Наутро Тамара спросила: «Кто меня так опозорил?» И сказала виновному слуге: «Если принесешь мне то, что видно на вершине Цхета, будешь годен мне в мужья. Нет — загублю».
Когда слуга дошел до вершины Мцхета, Тамара попросила: «Бог, сделай так, чтобы взбушевалась вода и унесла его». И вода низверглась. «Не показывайте мне моего мальчика. Унесите его и бросьте в воду» — была ее вторая просьба.
А сын слуги уже весело играл на дворе. Тамара, увидев его, позавидовала: «Теперь мой мальчик таким же был бы. Что нашло на меня — ни на кого не находило. Первое: выпустила Утреннюю звезду, и на землю лавина упала. Второе: своего погубила, похожего на Бурсамдзели. Третье: погубила своего мальчика, которого в своем животе выносила».
А слуги и говорят: «Если не накажешь нас, то дадим тебе увидеть его». Тамара обрадовалась своему сыну и приняла его в объятия. Мальчик сказал: «Ой, нана, здесь теплее». С тех пор осталось: «объятия матери слаще всего».
«Царица Грузии и Бонварон» (фольклорный текст)[67]. Давным-давно, было не было, но жила одна талантливая царица-мать. Звали ее Гурдзыхан. В то время снег еще не шел и все вокруг красиво пестрело, тогда отары и стада все были на подножном корму.
Гурдзыхан жила на Западной горе. Там у нее был чудесный дом: потолок — Утренняя звезда, пол выстлан перламутром, стены — из зеркального стекла. Все, кто входил, терялись, увидев свой портрет на всех четырех стенах. К дому вела колесная дорога, по которой каталась арба.
К царице каждый день прилетали ангелы и святые, с ней судили-рядили. Много ли она прожила, мало ли — об этом знала она сама. Но решила Гурдзыхан на несколько дней отправиться в Стамбул. Тогда греческий царь поймал в Черном море такую золотую рыбку, которая говорила на человеческом языке и хорошо гадала.
Царица велела запрячь свою арбу (колесницу) и взяла с собой самого умного и красивого из прислужников по имени Кару (осет. «Хъару» — сила). Из мужчин выбрала троих торговцев и отправилась в путь.
Перед отъездом Гурдзыхан передала все ключи хозяйке кладовой. Особенно просила беречь восемь ключей на одной связке — от восьми медных сундуков. Они входили один в другой, и каждый закрывался на ключ. В самый большой сундук помещался поменьше, потом еще меньше — и так чем глубже, тем меньше был сундук. Первый имел выдвигавшуюся крышку, но замок на нем был самым надежным.
«На, моя единственная, моя любимая Кудза (кладовщица), ключи от всего дома, — сказала Гурдзыхан, — до моего возвращения ты будешь здесь хозяйкой вместо меня. В твоем распоряжении будет все, чего пожелаешь. Только не открывай сундучки, если хочешь жить без горя и чтобы мы благополучно вернулись. Иначе погибнешь, а мы пропадем — ты нас больше не увидишь».
Однажды к Кудзе пристал черт и не оставил ее в покое, пока не пробудил любопытство к содержимому сундучков. Три дня и три ночи кладовщица сдерживала себя, а потом открыла дверцу верхнего сундучка. В нем ничего не оказалось, кроме сундучка поменьше. И в нем тоже ничего не было, кроме сундучка поменьше. Кудза один за другим открыла семь сундучков, добравшись до последнего. Сердце заколотилось в ее груди.
Открыть его — и постигнет несчастье, сбудется предсказание Гурдзыхан. А черт с другой стороны подкачивал: «Кудза, если откроешь эту дверцу, то ты окажешься в кресле Гурдзыхан и станешь царицей. А когда вернется Гурдзыхан, то она окажется на твоем месте, если ты захочешь, а то и прогонишь ее». Кудза колебалась, но черт все же одолел. Только она открыла крышку, как Бонварнон выпорхнула, очутилась на небе — и повалил снег. Глупая Кудза оцепенела, а когда пришла в себя, кинулась со скалы в заброшенное ущелье.
Гурдзыхан с торговцами за три дня доехала до города Кутаты[68]. Увидев хлопья снега, она поняла, что Кудза выпустила покровительницу снегов Бонварнон, и поспешила домой. Снег валил все сильнее. Когда Гурдзыхан доехала до Раца[69], сугробы стали доходить до конских уздечек. Люди там стали говорить: «Вам не следует ехать дальше, оставайтесь здесь, пока не выглянет солнце». Но царица не послушалась и двинулась дальше.
«Это селение, — сказала она, — отныне будет называться Уон (Лопатка), потому что снег уже достиг конских лопаток». Непогода продолжала усиливаться, и, когда Гурдзыхан с попутчиками доехала до Кударского ущелья[70], кони и люди заледенели. С тех пор это место называют Кудар или Кудыр — «заледеневший». А Западная гора с тех пор называется Бурсамдзели. Когда Гурдзыхан передавала ключи рыжей и толстой, как корзина-сапетка, женщине, Кару сказал хозяйке на ухо: «Я ей не доверяю, рыжая лиса тебя обманет».
Как вы ничего из этого не видели, так не видеть вам ничего из болезней, никого из врагов[71].
«Предание о Бурсамдзели» (фольклорный текст)[72]. Ангел Бурсамдзели никого к себе наверх не пускает. Кто к нему идет, тому он ломает свечу. Женой ему была Тамар Дедупар. Во время странствия ангелу однажды повстречался Уастырджи и дал ему ключи: «Здесь… было пять комнат, и вот ключи, и если тебе понадобится, то открой четыре двери, пятую дверь не открывай». Но Бурсамдзели ее открыл, а там была заперта Бонварнон. Когда дверь открылась, Бонварнон вылетела, очутилась на небе, и пошел снег. Дети были на улице, зашли в дом и говорят Уастырджи: «Вон что-то белое падает, и мерзнут ноги».
Уастырджи сел на коня и скакал, пока не добрался до гор, где находится Ноев ковчег. Когда Бог губил людей, он поместил в него по одному человеку и животному каждого пола, каждого вида, и закрыл. Вода подняла ковчег вверх, повертела, затем эти горы взяли его к себе. Ковчег остался там; когда все утихло, открыли его дверь, и люди оттуда вышли.
Полярная звезда и Большая Медведица (созвездие). Этиологические мифы связывают появление Полярной звезды и созвездия Большой Медведицы с борьбой Ахсак-Тимура[73] и семи братьев Ладарта (осет. «Лæдæртæ» — простаки) — противостоянием зла (Ахсак-Темур) и добра (Ладарта).
Полярная звезда в мифах называется небесной осью или небесным столбом, что отображает древнее индоиранское представление о трехчастной структуре мироздания, и символизирует мировую ось (подобно мировой горе и мировому дереву). Схожие представления о трех космических плоскостях существуют во многих религиозных системах индоиранского мира.
Плеяды (созвездие) осетины называют Авд хойы (Семь сестер). Однажды женихи семи сестер решили испытать их в ведении хозяйства. Дали одинаковые задания и решили, что лучшей хозяйкой признают самую быструю. Но все сестры закончили работу одновременно и показали равно безупречное качество.
Женихи спросили: «Как нам узнать, кто из вас лучшая?» Сестры ответили: «Лишь Бог знает, кто из нас лучшая, а кто — худшая. Поскольку мы равны, пусть нашим домом станет Небо, а люди, видя наши образы, будут помнить о нас». Бог исполнил их просьбу, вознеся сестер на небеса.
Плеяды. Рисунок неизвестного автора из поэмы Арата «Явления», IX в.
Leiden University Library / Wikimedia Commons
Кто мелет камни в ступке,
Они и есть семь сестер.
Кто пляшет по просторам неба,
Кто кружится вокруг Земли,
Они и есть сестры-близнецы,
Аза и Уырыза,
А за ними Камирза,
Дзиндз и Дзиндзинаг —
Гляди, виляют хвостами,
Вместе с ними Цахара,
А за нею бедняжка Гада.
Ковровая им дорога.
Днем они боязливы,
А ночью — сверкаючи,
Повсюду им дороги,
Просторы и проходы[74].
Есть и другие варианты имен.
Млечный Путь. В мифологических представлениях мироустройства различных народов Млечный Путь является одним из фундаментальных элементов. В осетинском эпосе он называется Æрфæны фад (След Арфана) — по имени коня нарта Урузмага. (Как указывал В. И. Абаев, имя Арфан имеет древнеиранские корни (abra-pana) и означает «страж неба»[75].)
Многие герои нартовских сказаний совершали подвиги на арфанах — конях особой породы. Они могут быть крылатыми, трехногими, невероятно сильными и мудрыми; они не только помогают всаднику советом, но и буквально грудью прокладывают путь сквозь снежные заносы, спасая человека от неминуемой гибели.
В нартовском эпосе Млечный Путь представляется звездным следом Арфана: звезды — это искры из-под его копыт; легкие облака — пар от его дыхания. По другой версии, Арфан — не конь, а небожитель.