Все птицы живут на небе, но несколько — орел, ласточка, голубь, ворон (или ворона) — в мифологии осетин связаны с Верхним, Средним и Нижним мирами. Орел способен проникнуть во все три. Ласточка и голубь являются посредниками между Богом (Небом) и людьми (Землей), поэтому им доступны Верхний и Средний миры. Ворон является посланником повелителя загробного мира Барастыра, медиатором между живыми и мертвыми, поэтому проникает в Средний и Нижний миры[219]. В фольклорных источниках осетин присутствуют и другие птицы, которые, как и представители других зон пространства, связаны с традиционными религиозными представлениями.
В историко-этимологическом словаре осетинского языка В. И. Абаева приводится легенда о святилище Гуццевых[220]: «Мальчика из фамилии Гуццаевых увели пленником в Кабарду и сделали пастухом; но орел-покровитель рода доставил его обратно к родному аулу, дал ему овцу и сказал: “Ягненка, рожденного этой овцой, приводи каждый год в это время сюда для жертвоприношения”. С тех пор прошло 400 лет; с этого времени Гуцц<а>евы ему (орлу) молятся, и это святилище называется Гуццаты найфат; молятся ему во время (праздника-моления) Уацилла»[221].
Осетинский культуролог Т. К. Салбиев предложил новаторское прочтение атрибутики, символов и ритуалов, посвященных святому Илие (Уацилла) сельскохозяйственного праздника Тбау-Уацилла (это святилище находится на горе Тбау в Даргавском ущелье). Ученый показал, что смысловая нагрузка праздника имеет космологическое объяснение: осетинский громовержец Уацилла выделил эту гору из Мирового океана и определил нахождение на ней первого человека, птицу (орла), животное (козла) и растение (иву)[222].
Исключительно аграрная интерпретация небожителя Уацилла представляется недостаточной, а Тбау не является единственной осью мира в осетинской космогонии. Свой космологический центр (как минимум в Северной Осетии) существует в каждом ущелье: в Куртатинском — Кариухох, в Дигории — гора Уаза. Вообще же функции оси мира в осетинском фольклоре и этнографии выполняют, помимо почитаемых всеми мест-святилищ, и периферийные (локальные) точки[223].
Предания, связанные с небесными покровителями и святилищами, содержат информацию об их местонахождении и времени проведения ежегодного праздника в честь небожителя. Сегодня исследователи фиксируют значительное число устных рассказов, посвященных Уацилла. Материалы включают сведения о святилище фамилии Гуццевых, об их жреческой деятельности, о случаях, связанных с ударами молнии: «О празднике Уацилла», «Сон», «Святилище Гуццевых», «Праздник Тбау-Уацилла» и «О Гуццевых»[224].
«Кроме богов и сверхъестественных существ, которым посылаются молитвы и делаются жертвоприношения, существуют и “специалисты в области сакрального”, т. е. люди, способные “видеть” духов, взбираться на небо, общаться с богами, спускаться в преисподнюю, побеждать демонов, болезни, смерть. Авторитет шамана в обеспечении психического здоровья общества обусловлен верой людей в то, что рядом с ними всегда есть человек, который поможет им в трудных обстоятельствах, порождаемых обитателями невидимого мира. Их утешает и успокаивает мысль о том, что один из них способен узреть незримое, неявленное и тайное, дать им из первых рук точное знание о сверхъестественных мирах»[225] — религиовед М. Элиаде (1907–1986) писал о шаманах, но слова применимы и к знахарям осетинского мифологического пространства.
Текст «Об Уацилла» рассказывает, что небесные силы спасли мальчика, и это стало поводом признать место святым: «Праздник Уацилла установлен потому, что один маленький мальчик как-то остался на ночь один на улице, а ангелы [дзуæрттæ[226]] его унесли вон туда, где ледник. Этот мальчик был Гуццев, они его там оставили и стали разговаривать с ним, потому что он плакал, мол, я не знаю, как обратно добраться [досл. “Я не знаю здесь дорогу”]. Обратно спустили его, вон там лес, и на севере, вон на бугорке, оставили»[227]. Далее описан июньский обряд почитания покровителя Уацилла в посвященном ему святилище и на прилегающей местности, где небесные силы спасли мальчика.
1. В шествии к святилищу участвуют семеро мужчин.
2. Шествие длится два дня.
3. Вторую часть пути мужчины идут босиком.
4. Недалеко от святилища варят целиком жертвенного ягненка; к святилищу несут кусок его бока, шкуру и пиво.
5. В святилище над пивом совершается молитва, и его раздают участникам.
Святилище (дзуар) Уацилла. Рисунок П. Блюме, 1938.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
Примечательно, что шествие длится два дня с ночевкой: «С тех пор прошло семь веков, туда (к святилищу Уацилла) идут, чтобы помолиться. В июне месяце, 21 июня, туда идут семь мужчин. Даже выше ледника, вон туда, выше гор, на самую вершину. На ночь, там, где скалы, остаются, а утром, на рассвете, начинают подниматься и к восходу солнца добираются [до места] босиком, там оставляют свою обувь. У подножия скалы приносят жертву, режут ягненка и варят целиком. И несут вверх целиком. Варят в воде, и воду несут наверх, там охотники и т. д., и доносят туда, и только маленький кусочек мяса отрезают от бока [животного], остальное подвешивают там, оставляют там, сваренным. И с тех пор прошло семь веков, и сейчас там полным-полно мяса, и шкуры там. Шкуру тоже несут наверх, и мясо, и там оставляют. Из года в год оставляют там пиво для моления. И из пива, которое приносят оттуда, каждому дому дают часть. Не 100 [грамм], а полчашки, — не хватит ведь всем. Вначале идут туда, а служители святилища вон туда идут [выше]. С самого установления святилища там резали по 300 баранов, 300 голов, до войны, и сейчас где-то по 100 режут»[228].
В предании «Сон», связанном с культом покровителя Уацилла, говорится о неукоснительности соблюдения обряда. Когда правила нарушаются, Уацилла предупреждает: «Было все, было, было… Мы принесли жертвенного барана в святилище Гуццевых, когда мальчик был болен. Наша семья поднялась [к святилищу] и принесла жертвенного барана, и голову, голову барана, не сварили и принесли обратно. Она [голова барана] здесь была, они ее не обработали, я ее отнесла и выбросила в речку. И после того как я ее выбросила, я вижу сон, что очутилась в этом ущелье, там текла огромная река, и я стояла на берегу реки, а рядом со мной рога большого барана… Его рога поднялись, запели и очутились на том берегу реки, я ведь голову выбросила, голову, над которой должны были помолиться. Я думаю, это поэтому произошло, и с тех пор я не смею ничего выбрасывать»[229].
Голова жертвенного животного считается особо почитаемой, а ее не только не обработали, но и выбросили в реку — так делать категорически нельзя!
«Предание о Гуццевых»[230] повествует о служителях их святилища [Иласе и Хазымате]. Илас, обладатель сверхъестественных качеств, исцелял людей разными способами, в том числе и с помощью гадания на стрелах. В святилище были целебные цепь и янтарная бусина, особо успешно здесь исцелялись люди с психическими отклонениями. Часто особое место в преданиях и легендах о Тбау-Уацилла занимает история мальчика, спасенного небожителем.
В осетинской мифологии цæргæс (орел), занимает особое место как священная птица и тотемный символ родов Цæразонтæ, Цæргæсатæ, фамилий Царгасовых, Гудцовых и др.
Образ орла пронизывает осетинские пословицы, служа метафорой для описания разнообразных человеческих черт: царственности, величия, благородства, силы, мощи и духовной высоты, по праву считаясь владыкой небес.
«Цæргæсы цæст дардмæ уыны». — «Орлиный глаз далеко видит».
«Цæргæсы бырынкъ йæ ныхтæй тыхджындæр у». — «Клюв орла сильнее его когтей».
«Цæргæс куынæуал фæтæхы, уæд цады был хизы». — «Когда орел перестает летать, то у берега озера пасется»[231].
Эта птица в осетинской мифологии является посредником между небожителями и людьми. В волшебной сказке ласточка владеет сакральными знаниями и помогает героям. Сказка «Охотник Ахсар» начинается так: «Жил в дремучем лесу один человек. Занимался он охотой. Каждый день он должен был принести в свой дом какую-нибудь дичь. Случалось, что охотник неделями не появлялся под родным кровом»[232].
Однажды утром, провожая мужа на охоту, жена попросила его непременно быть вечером дома — нигде не оставаться на ночь. Жена была беременна, чувствовала приближение родов и хотела, чтобы в это время муж оказался рядом. Но охотник увлекся, погнался за стадом туров, сорвался с кручи и насмерть разбился, а жена в эту ночь родила сына.
Стадо туров.
Proklovvalera / Shutterstock
Оправившись после родов, она вышла на улицу — все высматривала мужа с добычей. В это время прилетела ласточка: «Добрая женщина, не жди своего мужа, береги ребенка, отец его нашел свой вечный приют. Пойди в правую сторону от холма, там увидишь белый камень, переверни его и найдешь все, что нужно тебе для жизни»[233].
Женщина поплакала и поступила, как посоветовала ласточка: перевернула камень и открыла дверь под ним. Там жила женщина, которая предложила вдове сходить за ее ребенком, и они стали жить втроем. Сынок рос быстро и скоро стал спрашивать, кто из женщин его мать. Они отвечали, что обе. А про отца сказали правду: ушел на охоту и не вернулся.
Прошло еще время, мальчик вырос и уже мог охотиться. Хозяйка дома принесла ружье, которое принадлежало ее отцу: «До сих пор у тебя не было имени. Это ружье осталось от моего отца Ахсара. Теперь отдаю его тебе, и имя у тебя будет такое же, как и у моего отца, — Ахсар. Иди, счастливого тебе пути. Нас ты больше не увидишь»[234].
В нартовском эпосе умирающий нарт Сосырко (Сослан) попросил орла сообщить братьям о своей смерти — сказать, что «даже некому глаза ему закрыть»[235]. Но птица отказала и помянула старое: «Когда усталым я, бывало, собирался присесть в степи на холме или на дереве, тут же ты хватался за лук — чтоб пользы от него тебе не было!» В это время мимо пролетала ласточка, нарт обратился к ней с той же просьбой. «“Не заслужил ты такой участи, чтобы умереть здесь, чтобы некому было и глаза тебе закрыть. Лечу!” — сказала ласточка и упорхнула». Не зря умирающий нарт подумал, что она «Богом любимая»![236]
В сказании «Игра Созырыко» («Созырыхъойы хъазт») старик трижды пытается отправить весть своему сыну в царство мертвых. Сначала он посылает ворона, но тот, прельстившись падалью и насытившись, отказывается от миссии. Вторая попытка — с тонконогой трясогузкой (лыстæгкъах дзывылдар). Она также находит пищу в изобилии, утоляет голод и находит покой в тепле. Лишь ласточка, к которой старик обращается в третий раз, без колебаний исполняет его просьбу. Она мгновенно достигает царства мертвых, садится на ворота и своим щебетом сообщает сыну старика долгожданную весть[237].
Ласточка — исключительно позитивный образ осетинской мифологии, коррелирующий с Небом (Хуыцау), весной и благополучием. По представлениям осетин, гнездо ласточки на доме приносит счастье и защищает от пожара, его ни в коем случае нельзя разрушать. Также осетины верят, что в образе ласточки души предков могут посещать живых родственников.
Именно дикий голубь (æхсинæг) обладает качеством сакральности в мифологии осетин, но в более поздних текстах фольклора вместо дикого голубя может фигурировать и другая разновидность голубя (бæлон).
В родовых преданиях голубь часто символизирует освоение нового пространства и указывает на сакральные места. В качестве примера В. И. Абаев приводил замечание венгерского языковеда Б. Мункачи (1860–1937): «Из птиц посвящают [богам] только голубя»[238].
Фигурка голубя. Северная Осетия, XIV–XVIII вв.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
В известном благородном роду Хетагуровых никому не платили дань, кроме царя; подати составляли сначала 25, а затем 50 копеек. Когда Хетаг бежал от Бегула в Нарское ущелье, рассказывает легенда, над ним кружили три голубя. Первые два указали путь к священным местам: один опустился в селе Слас [чуть дальше леса Цыми], где и было устроено святилище; другой — на горе Нар, где Хетаг и возвел свою боевую башню.
Третий голубь направился в Сыпское ущелье, где в молочном озере плавал белый ягненок. Это место считалось запретным — к нему нельзя было приближаться, но живший около 400 лет назад охотник Балаев Сасе об этом не знал — он подошел к озеру и ослеп. Село Слас находится примерно в полукилометре за лесом Цыми, там также находится святилище[239].
В народных сказаниях голубь может выступать индикатором опасности (в паре с источником воды): мужчина хотел напиться из родника, но подлетел голубь, глотнул, задрожал и умер. Это показало, что вода в роднике ядовита[240].
В нартовском эпосе образ трех голубей может быть и метафорическим. В одном из эпизодов Сосырко попросил вместо платы за семилетнюю службу три волшебных альчика, с которыми невозможно проиграть[241]. Победитель в игре, по новым правилам, мог отрубить проигравшему руку, отрезать ухо, выколоть глаз или снять со спины кожу наподобие ремня. В результате много нартов оказалось покалечено.
Но однажды Сосырко проиграл умершему сыну нарта Уазина Дзеху. Из альчиков Сосырко вылетели три голубя, а три коршуна из альчиков Дзеха их обезглавили. Из альчиков Сосырко появилась арба с просом, а тысяча наседок с цыплятами из альчиков Дзеха склевали все до зернышка. А трех кабанов из альчиков Сосырко разорвали на куски три борзые собаки.
Дзех, обыграв Сосырко, сильно ругался, но не стал отрезать ему ухо или выкалывать глаз — только изображал, что сейчас это сделает. А потом воткнул в ворот пику и таскал на ней Сосырко, пока он не приготовился к смерти и не стал просить опустить его на землю. Дзех оставил проигравшего в живых — он хотел только наказать его за «бесчинства против нартов»[242].
Образ ворона (сынт) занимает важное место в осетинском фольклоре.
Батраз (племянник Урызмага), умирая, призывает ворона (сынт) и ворону (халон). Ворон отведал его крови, и Батраз отблагодарил его, пожелав раньше других узнать, что где-то лежит падаль: «А ворона осталась в стороне, ей нарт пожелал довольствоваться дохлятиной и нечистотами на окраинах села»[243].
В других же текстах за отказ отведать плоти умирающего Сосырко герой благословляет ворона: «Да не стареть тебе никогда, а смерть все-таки имей!»[244]
В волшебной сказке «Три сестры и брат» сюжетного типа 552 ATU, СУС, УОВС[245] одним из зятьев-животных героя сказки является ворон: «Как-то раз опять кто-то к ним постучал в дверь. Они вышли, смотрят: у дверей черный ворон. Смотрит он на сестру и брата, затем замахал своими большими крыльями и говорит им:
— Я прилетел к вам женихом.
Брат с сестрой не стали много говорить и согласились: не забыли завещание своих матери и отца. Черный ворон посадил девушку на спину и говорит юноше:
— Прощай пока, мой хороший родственник!
Ворон. Рисунок А. Торберна, XIX в.
Lilford, Thomas Littleton Powys, Baron. Coloured figures of the birds of the British Islands / issued by Lord Lilford. London, R. H. Porter, 1885–1897. Biodiversity Heritage Library. Contributed by American Museum of Natural History Library / Wikimedia Commons
Сам взлетел высоко в небо и полетел над морем в сторону леса»[246].
Но уже в другой волшебной сказке «Фаныкгуыз Алибек» в такой же роли фигурирует ворона: «Как-то два старших брата опять ушли поскитаться по миру. Ворона присела на их плетень и крикнула: “Карр!” Фаныккуз выскочил на вороний крик, прихватив свою старшую сестру, сунул ее в рот птицы, и та улетела вместе с девушкой»[247].
Железноклювые вороны с железнопастными волками охраняют красавицу в волшебной сказке «Сказка о царе» сюжетного типа 531 ATU, СУС, УОВС «Конек-горбунок»[248]: «Затем к нам вылетят три железноклювых ворона и будут пытаться нас съесть, ты брось им трех баранов — и они накинутся на них. После этого нас будут пытаться съесть волки, брось им мертвого быка — и они накинутся на него. Так мы доберемся до хозяйки курицы, она будет находиться за семью дверями. Начинай смазывать двери курдюком — и они откроются»[249].
В волшебных сказках они также стерегут чудесные объекты, как в сказке «Хозяйка Медной башни рыжая девушка» сюжетного типа 707 ATU, СУС, УОВС «Чудесные дети»[250]: «Вы правы, шуба не в царстве мертвых, но она где-то очень далеко, и у нее большая стража. Сторожат ее горький родник, горькая яблоня, вороны с железной пастью, кровожадные волки и железная дверь. Через них и пробиться к шубе трудно, но и вырваться не легче»[251]. Преодолеть это препятствие можно лишь хитростью, бросив им пищу.
Нам представляется, что данный парный образ является основой будущего образа собакоптицы Симурга, тем более что в древности иранские народы, — как, в частности, писал Помпей Трог, парфяне в I в., — погребали умершего посредством разрывания трупа птицами и собаками, и уже затем голые кости предавались земле[252].
Ворона (халон) фигурирует в похоронно-поминальной обрядности осетин; как пишет Е. Б. Бесолова, «образ смерти выступает в одном из двух воплощений — это или птица (ворона)… или же ангел смерти удхæссæг…»[253].
М. В. Дарчиева отмечает, что птица Барастыра упоминается в нартовском эпосе всего один раз. В сказании «Как нарт Сослан вернулся из царства мертвых»[254] владыка царства мертвых Барастыр / Барастир предупреждает Сослана, который путешествует по его стране (он побывал в Аду, в Раю, в месте, где находятся маленькие дети), что в случае его возвращения на землю и обратного путешествия в его страну ему будет место только в аду, ведь он убил у ворот царства мертвых ворону-вестника.
Склеп нарта Сослана.
Pdeminhiker / Shutterstock
Анализируя это же сказание, Ф. М. Таказов приходит к интересному выводу о том, что поскольку Сослан не только убивает ворону у ворот царства мертвых, но и съедает ее, то эта ворона в качестве медиатора между жизнью и смертью, будучи еще живой, попадает в загробный мир и путешествует там[255].
Также крайне любопытным для осетинской фольклорной традиции является то, что в сказании «Как нарт Сослан вернулся из царства мертвых» встреченные Сосланом у молочного озера девушки-голубки оказываются дочерьми Барастыра, — собственно, как в русской сказке сюжетного типа 313 А, В, С ATU, СУС девушки-птицы являются в большинстве реализаций сюжета дочерьми владыки Нижнего мира — морского царя.
В роли шамана ворона выступает и в одной из осетинских легенд, где некий Карабуга Карабугаев, воспринимаемый как реальное лицо, выступает в роли героя-оборотня, превратившись в ворону.
Напросившийся в поход сын колдуньи взлетает на гору, словно черная курица (сау карк). Там он ударяет ногой — от вершины отскакивает глыба и разбивает половину домов внизу. А дальше мальчик сравнивается в тексте с черной вороной (халоны хуызæн) — демоническим персонажем, призывающим к бдительности[256].
Осетины считают воронье карканье предвестником несчастья. Услышав его, нужно произнести: «Сызгъæрин хъæлæсæй фæуас, хорз хабæрттæ хæссæг у!» («Пой золотым голосом, будь вестником добрых событий!») — «как бы нейтрализуя печальное событие, предвещаемое птичьим криком»[257].
К этиологическим мифам относятся мифы и песни о сотворении пива. В широко известных текстах фигурирует просто птица:
Ой, пиво, говорят, пиво,
Уастырджи сотворенное пиво.
Вон с горы птица вспорхнула,
В долину она слетела,
У фруктовой рощи на дерево опустилась, Хмеля ягоды поклевала,
Хмель ей в голову ударил,
Бедная птичка на землю свалилась,
Бедняк-дровосек на нее наткнулся.
Вот, говорит, чудо-невидаль!
К Шатане птичку принес; Та, говорят, у огня ее обогрела,
Бедную птичку стошнило,
Хмеля ягоды она изрыгнула.
Вот, говорят, чудо-невидаль!
Говорят, Шатана на гору послала
И у золотого Уастырджи
Зерна солода попросила,
Пиво заквасила.
Ой, пиво, говорят, пиво,
Ой, пиво, густое пиво,
Густое пиво, благодатное пиво!
С той поры, говорят, и узнали о нем.
Пусть долго живет эта птичка,
А еще дольше — Шатана![258]
В нартовских сказаниях со сходным сюжетом детали разнятся: птичку в лесу обнаруживает бедняк, собирающий хворост; Шатана отогревает ее у огня и посылает кого-то за ячменем к своему отцу Уастырджи в горы; для закваски используется «желтый хмель на орешнике»; рецепт пива Шатана обсуждает с Уразмагом и покровителем хлебов Хоралдаром.
Но в некоторых вариантах сказания «Как появилось пиво» Урызмаг наблюдал за воробьем, потом рассказал об увиденном Шатане, а уже она попросила принести хмель и придумала, как приготовить пиво. Например, «Урызмаг был в лесу и увидел воробья. Воробей опьянел от хмеля и заживо упал на землю. Урызмаг вернулся к себе домой и говорит жене Шатане:
— Воробей опьянел от хмеля, умереть не умер, а свалился с ветки и стал кататься по земле.
Тут Шатана сказала:
— Принеси мне хмель, наш мужчина, принеси, пригодится он мне.
Урызмаг принес хмель, как же иначе.
Шатана из ячменя приготовила сусло, добавила хмель, и получился опьяняющий напиток. Во всем была искусной женщиной Шатана; после этого она еще придумала, как готовить пиво»[259].
Пиво для осетин является ритуальным напитком — без него не могло начаться ни одно важное застолье, причем пиво для него варили специально. Чаша с пивом как знак уважения присутствует во всех осетинских обрядах — от родильных до погребальных. Питье из общего кубка символически примиряло кровников и связывало побратимов, использовали пиво и как лекарство[260].
Считалось, что особое осетинское пиво — алутон — способно утолять не только жажду, но и голод. В. И. Абаев привел рассказ старика-дигорца о том, что «в пору его молодости» приготовляли алутон, вываривая: «В пиве… бараньи курдюки или целые бараньи туши»[261]. «Теперь стали понятны и знакомые мне ранее представления о чудесных насыщающих свойствах алутона, — пишет дальше Абаев, — пиво как хлебный сок, само уже имеет способность утолять не только жажду, но и голод; будучи же до отказа пропитано бараньим жиром, оно, несомненно, могло насыщать… конечно, не “навсегда”, но надолго»[262].
В обрядовых песнях присутствуют два варианта сюжета. В застольной песне, которая является частью свадебного обряда, рассказывается, как Шатана выносит пиво; в другом варианте реализуется этиологический миф о сотворении пива с эпизодом «птица-дерево» («Сой Шатана» — «Изобильная Шатана»)[263].
По некоторым текстам фольклора, птицы могут влиять на урожай[264]. В песне «Есть просо»[265] (как и в других весенних обрядовых песнях) птица — главный персонаж, посредник между людьми и небожителями. Важным в них является указание на передвижение птицы, имеющей отношение к возникновению пива, по вертикали:
«Вон с гор вылетела птица.
И слетела в низину»[266].