Сегодня в Осетии почти в первозданном виде сохранились и соблюдаются многие традиционные ритуалы.
По определению В. С. Уарзиати, слово «куывд» обозначает древнюю, тщательно передаваемую из поколения в поколение форму трапезы — обрядовое пиршество с жертвоприношением. Этот религиозно-культурный термин также означает молитву. Такое сочетание не случайно: ритуальное застолье требовало отсутствия ссор, ругани, вызывающего поведения и громкого смеха. Молитва и последующее пиршество несовместимы с неподобающими позами, жестами, безудержной болтовней и прочими нарушениями норм[186].
Ритуал — это регламентированное общение людей с Богом и покровителями, символически выражающее обмен ценностями. Жертвенные подношения, особенно в календарных праздниках, служили для получения расположения Хуыцау и покровителей. Это поддерживало равновесие между людьми и божественными силами (положительными и отрицательными), что отражалось в структуре ритуала, разделяющей «свое» и «чужое», и в социальной структуре пиршества с его внешним и внутренним слоями[187].
Накрытый стол считался старшим и требовал уважения. Нельзя было всем одновременно покидать застолье; один должен был остаться, чтобы «стол не убежал». Это правило сохраняется и сегодня. Такое отношение к столу как к точке отсчета, делившей трапезы на мирские и сакральные, помогает понять символику застолья, выраженную в блюдах, участниках и других деталях[188].
Традиционный осетинский стол имел четкую пространственную и социальную организацию. Исторически осетинские жилища ориентировались на юг/юго-восток, отражая космологические и бытовые представления. В таком доме глава пиршества располагался в дальнем от входа, мужском / почетном месте, традиционно слева от центра или на западе, лицом к востоку. Современное строительство нарушило эту ориентацию, поэтому почетное место теперь просто самое дальнее от входа. Символика застолья отражала ответственность каждого участника. Каждая семья представлялась одним членом, чье поведение влияло на благополучие всех. Это обеспечивало равное участие семей в ритуальной трапезе.
Рассадка и распределение обязанностей моделировали социальные отношения. Противопоставления «гость — хозяин», «старший — младший», «мужчина — женщина» ритуально переносились на трапезу. Престижность мест убывала от старшего к младшему, справа налево от главы. Пиршество утверждало социальные иерархии по полу, возрасту и статусу. Осетинское пиршество — структурированное событие. Это подтверждается половозрастной иерархией, обязательными блюдами (особенно пирогами), последовательностью подачи и тостами[189].
В особых случаях осетины обязательно пекут ритуальные пироги. О новогоднем артхуроне написано выше (см. часть 1, глава 1, раздел «Солярные мифы»). По В. С. Газдановой, ритуальные пироги бывают трех форм: круглые, треугольные и овальные. Круглые пироги пекутся при обращении основной молитвы к Создателю, Абсолюту — Хуыцау, в честь Мады Майрам (покровительницы женщин) и Сафа (покровителя домашнего очага). Треугольные пироги (æртæдзыхонтæ — ир. д.) посвящаются конкретным покровителям (Уастырджи, Уацилла, Аларды и др.). Овальный пирог (гуыл — ир. д.), как правило, печется в единственном числе из остатков теста для ритуальных пирогов, в качестве гостинца ребенку. В этих случаях он не освящается молитвой. В селе Нар Дигорского ущелья, на праздник Сослана, для основной молитвы приготовляется девять пирогов: три круглых (æхчинтæ — диг. д.), три треугольных (æртæкъæбузугондтæ, сæвсæдтæ — диг. д.) и три овальных (хъæбунтæ, губортæ — диг. д.)[190].
Треугольные и овальные пироги разламываются руками. Артхурон делится по числу членов семьи плюс одна часть. Круглые ритуальные пироги (три или два), включая посвященные Хуыцау, разрезаются ножом по правилам. Круглые пироги Мады Майрам и Сафа также разламываются руками. Круглые пироги Создателю разрезаются на восемь сегментов[191].
Схема разрезания осетинских ритуальных пирогов, отражающая десятеричный цикл и переход от космогенеза к антропогенезу.
Отрисовка схемы В. С. Газдановой, взято из: Газданова В. С. Золотой дождь. Исследования по традиционной культуре осетин. Владикавказ: РИО СОИГСИ, 2007. С. 200
Как уже упоминалось, осетинские пироги по праву считаются самым престижным блюдом. Их главенствующая роль в праздничной трапезе подтверждается народной мудростью: «Ирон фынг æнæчъирийæ нæ фидауы!» («Осетинское застолье немыслимо без пирогов!»)
Разнообразие начинок безошибочно указывает на характер застолья. Пироги с сыром — «уæливых» (ир. д.) или «æхчин» (диг. д.) (в ритуальном контексте — «чъири / къере») — готовят всегда, вне зависимости от повода. Их присутствие обязательно на ритуальных и престижных трапезах, будь то календарные или семейные обряды.
Здесь же стоит добавить, что к древнейшим относятся и пироги с рубленым мясом — фыдджын / фидгун. Они символизируют гармоничное развитие земледельческих и скотоводческих традиций. Важно отметить, что эти пироги готовили исключительно для праздничных трапез, наполненных положительными эмоциями[192].
В вводной статье «О ритуале. Введение в проблематику» к сборнику статей под названием «Архаический ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках» В. Н. Топоров приводит информацию о том, что ритуал может обозначаться как делание, дело, то есть как результат действия «делать» и как принятый порядок.
Для иллюстрации первого случая приводится пример древнеиндийского слова kriyā (ритуал), происходящего от глагола kar-/k-. Этот глагол, универсально обозначающий действие, сохраняет свое изначальное ритуальное значение — совершать обряд (жертвоприношение, богослужение). Более того, тщательный анализ слов, образованных от того же индоевропейского корня ker- в других языках, выявляет их архаичную связь с ритуальной сферой[193]. Сказанное абсолютно точно характеризует слово «чъири / къере» осетинского языка, обозначающее ритуальный пирог с сырной начинкой.
Как пишет В. С. Уарзиати: «Магическое число три было связано со многими благоприятными понятиями человека древности и Средневековья. В этом смысле воспринимаются осетинские поговорки: “Æртæ зæрдæйæн адджын у / Три — сладко для сердца” или же “Иу — æлгъыст, дыууæ — фæлдыст, æртæ — хуыцауæн кувинаг / Один проклят, два — посвящен покойнику, три — предназначен для молитвы богу”, “Æртæйæ Хуыцауæн кувынц / Тремя — молятся богу”»[194].
Помимо пирогов с сыром и престижных мясных блюд, важную роль играло жареное мясо (физонæг) — вероятно, древнейшее блюдо народной кулинарии. Ритуальный шашлык готовили из ребер жертвенного животного (фæрскъфизонæг) или субпродуктов (æхсырфæмбал), обернутых жиром.
Жареное мясо подавали на календарных и семейных праздниках, но исключали на похоронных обрядах и тризне, где преобладало вареное мясо. Часть мяса подавали отварным, другая шла на рагу с травами и картофелем. Подача рагу, которое разносили молодые люди, сигнализировала о середине застолья, позволяя пирующим ориентироваться во времени и сопоставлять выполненные и предстоящие ритуальные действия[195].
Как пишет известный этнолингвист Е. Б. Бесолова, в жизни осетинского народа «…самым архаичным, сложным и многоактным является похоронно-поминальный обряд, принадлежащий к типу переходных. В нем ритуально закрепляется перемена статуса человека, осмысленная в пространственных категориях. “Пространство жизни” (мæнг дуне) и “пространство смерти” или “вечной жизни” (æцæг дуне), пожалуй, основные понятия, которыми оперирует обряд»[196].
Осетинская обрядность, посвященная проводам умершего в другой мир, очень консервативна, однако время вносит свои коррективы. Когда-то о похоронах извещал хъæргæнæг (вестник смерти) — всадник на темной лошади и с плеткой в левой руке, а в наше время современная погребально-поминальная обрядность осетин обогатилась новыми элементами. Теперь траурные церемонии могут сопровождаться музыкой оркестра, а известия о кончине близкого человека появляются на телеэкранах и страницах газет. Для тех, кто приходит разделить горе, устанавливаются специальные палатки[197].
Знаком горестного события служат распахнутые ворота. Мой дед по матери, Цопанов Амурхан, в двадцать семь лет пропал без вести в первые месяцы Великой Отечественной войны в Беларуси. Его мать, моя прабабушка Атаева Мария, долго не могла смириться с мыслью о гибели единственного сына. И только спустя десятилетия, в знак признания факта смерти своего сына, она открыла ворота, и сельчане шли в ее дом, чтобы разделить с ней горе.
Осетины считают, что умершие и на том свете нуждаются в пище, тепле и свете, как и живые люди. Родственники покойного считают себя обязанными удовлетворить покойного во всем этом, поэтому совершается большое число хистытæ — поминок по умершим родственниками, ведь их отсутствие обрекло бы предков на голодное существование на том свете, что было бы преступлением в глазах осетин[198].
Раньше осетины отправляли обряд оплакивания умерших Иронвæндаг (букв. «осетинская дорога»). «…Прибывшие на похороны родственники из других сел и сопровождавшие их плакальщицы, сняв головные уборы, рвали на себе волосы, били голову, царапали лицо до крови, громко плакали. Войдя во двор покойного, женщины становились на колени и, двигаясь вереницей по четыре в ряд, били себя по лицу в такт под причитания плакальщиц, ударяли кулаками по коленям, приговаривая при этом “да-дой, да-дой”»[199].
До момента погребения усопшего продолжается оплакивание, и дом посещают люди, чтобы отдать последний долг, — это считается обязательным. Традиция соблюдается сегодня почти так же строго, как и раньше, независимо от того, произошло ли горе в городе или в селе. Ранее похороны у осетин обычно проводились на вторые сутки, но для подготовки более крупных поминок церемонию могли отложить на один-два дня.
Рог для араки, XIX в.
Из фондов ГБУК Национальный музей Республики Северная Осетия — Алания
Антрополог С. А. Штырков (р. 1968) по источникам последней четверти XIX в. приводит следующие цифры: «На так называемую большую осеннюю поминку тратится от 10 до 30 котлов пива, от 20 до 30 ведер араки, кроме того, режут 5–10 быков и 60–100 баранов. И речь не о больших поминках в день похорон — о более скромных. Два-три покойника в семье в течение одного-двух лет могли совершенно разорить даже небедную семью и довести ее до продажи земли. У осетин есть поговорка: «Отчего он богатеет? Оттого что у него никто не умирает»[200].
В современной Осетии, конечно, все уже не так, но традиция обязательных поминок сохранилась: сабатизæр (три пятницы после смерти), девять дней, сорок дней и год со дня смерти у христиан; майрæмизæр (три четверга после смерти у мусульман)[201]. В день похорон поминки стараются устроить в доме умершего, на улице для этого ставят большие палатки; другие поминальные даты часто отмечают в ресторанах или кафе.
Поминальное застолье у осетин сильно отличается от праздничного — и символизмом, и правилами поведения. В скорбный день на столе должна быть еда, которую любил покойный. Родственники приносят с собой продукты и складывают их на отдельный стол, а потом все принесенное символически посыпают солью и дотрагиваются ножом до каждого блюда и напитка, после чего переносят их на столы для гостей. Это делается для того, чтобы покойник на том свете отведал все гостинцы.
На поминках имеют большое значение подчеркнуто четные числа, воспроизводящие идею двойственности. В такой день пекут не три, а два ритуальных пирога, ведь над умершим больше не светит солнце, в его вселенной отныне есть только земля и подземный мир. Одновременно держащих за столом бокал тоже должно быть четное число — двое или четверо[202].
Во время осетинского поминального застолья принято произносить тосты, но их характер существенно отличен от праздничных. Тосты могут быть заупокойными и, каким бы странным это ни казалось, заздравными. В Южной Осетии сначала произносят тосты за упокой, а во второй части застолья — за здравие. В Северной Осетии первый тост Слава Создателю (как и на праздничном застолье) посвящен Богу, а затем тосты за упокой сменяются здравицами — вплоть до окончания тризны[203].
Завершая каждый тост за упокой души и за царство небесное, произносящий должен пролить из бокала несколько капель на стол, на тарелку, на кусок хлеба или пирога — как посвящение покойному всего, что есть на столе. По мнению антрополога Т. К. Салбиева, капли также могут символизировать реку, отделяющую мир живых от мира усопших[204].
Тосты на поминальном застолье в Северной Осетии (по версии Стыр Ныхаса[205])
1. За благословение Создателя.
2. Поминовение усопшего.
3. За благополучие семьи покойного.
4. За всех ранее умерших членов семьи или близких родственников; участников Великой Отечественной войны; жертв природных стихий и павших от рук врагов.
5. За всех, кто пришел помянуть покойного.
6. За изобилие семьи покойного[206].
Когда за поминальным столом прозвучало обращение к сакральному образу Мыкалгабыру и все опустошили бокалы, больше никто не пьет — этот тост последний. После него все встают из-за стола, выходят к открытым воротам и встают двумя рядами. Близкие усопшего и соседи — спиной к дому, гости — напротив. Один из них от имени всех пришедших разделить горе желает семье принимать гостей только по радостным поводам, свадьбам и обрядовым молениям. Хозяева желают всем благополучно добраться до своих домов и впредь покидать их только по радостным поводам: «Чтобы вы посещали только радостные события!»[207] Прощание окончено. Стоявшие открытыми настежь ворота будут заперты.
Следует также рассказать о поминальном обряде Зазхæссæн во время праздника Комахсæн[208], акциональная часть которого состоит в том, что собирают зазбæлас (букв. «ель») — чаще всего умершему в молодом возрасте мужчине или женщине вне зависимости от возраста.
Также в знак почета умершему в пожилом возрасте изготавливали алæм. По определению В. Ф. Миллера, это «нечто вроде креста или хоругви из скрещенных жердей, с нитями, на которые нанизываются пряники, грецкие орехи и конфеты»[209].
Срубали маленькое деревце, которое затем надо было обстругать. На конце поперек прикрепляли короткую палку и вешалки. Вешали на них конфеты, яблоки, сухофрукты, орехи и другие сладости. Несколько всадников, словно флаг, несли его по селам. Там, где они встречали скопление взрослых людей или детей, трясли его, и сладости осыпались на землю перед людьми. Это делалось для того, чтобы больше людей смогли откушать от поминального стола. По возвращении в дом покойного палку устанавливали во дворе. Тому, кто мог вскарабкаться на нее и достать что-нибудь из сладостей, дарили какую-либо вещь, чтобы он носил ее в память о покойном[210].