Март 1978 года. Дрезден, ГДР

Так. Без паники. Наверняка в этой классной тачке есть двухконтурная система тормозов. Я снял ногу с педали тормоза. Потом вновь поставил и мягко стал качать, не нажимая до конца. Получится — не получится. Придётся использовать ручник или переключение передач.

Но моя стратегия сработала. Когда вжал педаль тормоза, машина начала замедляться, и я подрулил к обочине. И прикрыл глаза.

— Ну что все нормально? — услышал я обеспокоенный голос Юргена.

— Думаю, что нет.

Вытащил из бардачка фонарик, пришлось вылезти из машины, и залезть под дно. Так и есть, одна из тормозных трубок треснула. Бросился к багажнику, поднял крышку. Там стоял чемоданчик с ремкомплектом, где я нашёл аж три изоленты разного цвета, и жидкость для обезжиривания. По запаху явно спиртовой раствор, наши бы точно вылакали, а здесь все было в лучшем виде. И налобный фонарик — немцы каждый раз меня восхищали. Я залез опять под дно, и замотал изолентой трубку с щелью.

— Ну что? — Юрген непонимающе следил за моими манипуляциями.

— Трубка тормоза треснула. Я временно залепил, придётся возвращаться в Берлин.

— Не надо. Километров через десять есть очередная автостоянка, автосервис. Там нам тормоза поменяют. Дотянем?

О, божественное слово «Автосервис»! В СССР это словно обозначало, что на ремонт машины нужно выстоять очередь и потом ждать, возможно, месяцами, когда автомеханики соизволят отремонтировать.

Я вновь сел за руль, включил зажигание, проехал полсотни метров, развернулся. И вновь оказался рядом с Юргеном. Тормоза хоть и работали плохо, но работали.

— Ну? Ну что⁈ — в голосе Ланга уже звучало нетерпение.

— Думаю, дотянем. Садись.

Юрген отбросил недокуренную сигарету, исчез в машине. А я словно на раскалённую печь, присел за руль. Изолента, которую я намотал, могла слезть в любой момент и тогда опять что-то пришлось бы придумывать. Но когда показалась впереди двухскатная крыша здания с высокими панорамными окнами, выходящими прямо на большую стоянку, я уже вздохнул с облегчением. Закатил машину на парковку.

Рядом с рестораном я увидел одноэтажное здание из белого камня без окон, но зато с большими подъёмными воротами. И вывеской «Автосервис». Мне на встречу вышел невысокий и плотный, с короткой стрижкой парень в синем комбинезоне.

— Wie können wir helfen? [1] — спросил вежливо.

— Тормоза полетели у «Мерседеса», — объяснил я. — Сможете отремонтировать?

— Конечно, сможем, — механик пожал плечами. — Можете отдохнуть в нашем кафе. Пока будем ремонтировать.

— Сколько это займёт времени?

— Постараемся сделать быстро, — он улыбнулся.

И сделал жест парням, так же, как и он одетым в синие комбинезоны.

Я был готов расцеловать этого механика. Представить не мог, что все решится так быстро. Сердце уже начало успокаиваться, хотя все равно стучало с перебоями. Вытащил из машины сумку с бутербродами и термос с чаем, и вместе с Юргеном мы направились к зданию с вывеской «Restaurant».

Внутри зал был оформлен в приятном ретро-стиле. Столики, красные кожаные диванчики, поставленные спинками друг к другу, пол выложен плиткой в шахматном порядке. Здесь сидело уже несколько посетителей. Тихий гомон голосов.

Паника, которая обуяла меня, вызвала в моём организме неприятные позывы, и, выложив сумку на диванчик, я ушёл в туалет. Толкнул дверь и поразился чистоте внутри. Писсуары блистали белизной, и какая чудесная аура окутала меня — едва заметный лимонный аромат вместо вони мочи и дерьма.

Когда вернулся к Юргену, тот уже пил из маленькой фарфоровой чашечки кофе. А я подошёл к стойке, за которой стояла милая стройная девушка в голубом платье с коротким рукавом и кружевном белом передничке. Взглянул на прикреплённую рядом листок с меню, заказал кофе, несколько булочек, жаренные колбаски. И присел с этим богатством напротив Юргена, который, запивая кофе из чашечки, лакомился песочным пирожным с розово-белыми кремовыми розочками.

Какое-то время мы сидели молча, и все-таки я не смог удержаться от вопроса, который жёг мне душу.

— Юрген, я ведь понимаю, вы хотели бы, чтобы я работал на вашу контору.

Он помолчал, прожевал кусочек пирожного, потом оглядел меня внимательно.

— Да. Хотели бы. Только это должно быть совершенно добровольно.

Я не стал переспрашивать, что означали другие случаи, когда работать приходилось не добровольно.

— Но я ведь обычный учитель. Зачем я вам?

— Ваша скромность поразительна, — Юрген усмехнулся. — Столько талантов. Некоторые у нас считают вас шпионом.

— О как! И с чего бы это?

— Ну вы знаете два иностранных языка…

— И что? Я изучал их, чтобы читать статьи в журналах по астрофизике, астрономии.

— Да. Но вы знаете разговорный язык. Зачем вам это, если вы хотите только читать на языке оригинала?

— Хотел общаться с учёными, вот и занимался изучением языка.

— Вы очень образованны, умны. Вы знаете больше, чем обычный человек.

Да уж, если бы Юрген знал, насколько много я знаю о будущем. Но ещё ни разу мне не удалось хоть что-то применить из моих знаний. Каждый раз я представлял себе, что мой собеседник спросит: «А откуда ты это знаешь?» и что я отвечу? Что я прибыл сюда из будущего? Так меня сразу упекут в психушку.

— Юрген, но я вернусь из ГДР и буду просто учителем в своей школе. Я вам зачем?

— Вы уже не будете скромным учителем. Будете ездить по разным странам, и как учёный и как музыкант. Вами заинтересовались в ФРГ.

Последнюю фразу он сказал так многозначительно, словно предлагал мне стать падишахом в какой-нибудь арабской стране.

— Юрген, а вот вы сами, в какой стране хотели бы жить в ГДР? Или в ФРГ?

Парень как-то загадочно улыбнулся, помолчал и ответил спокойно:

— Я хотел бы жить в объединённой Германии. Устраивает вас такой ответ?

— Тогда вы потеряете работу.

— С чего бы это? Моя работа будет нужна всегда.

В этом он очень сильно ошибался. После того, как снесли берлинскую стену, народ штурмовал офис Штази, и разнёс его на куски. Люди так боялись и ненавидели эту контору, что с радостью бы повесили всех сотрудников на фонарях.

— А вы думаете, общая страна будет жить при капитализме или будет строить коммунизм? — я уж решил перейти границы дозволенного, надеясь, что это не выйдет мне боком.

— Думаю, что будет строить коммунизм. Социальная защита, как здесь — ведь гораздо лучше.

— Боюсь, что при частной собственности социальная защита полетит ко всем чертям.

— Вы пессимист… — он усмехнулся.

Да нет, я реалист. И прекрасно знаю, чем всё это закончится. И восточные немцы, которые будут радоваться тому, что стена в Берлине рухнула, потом будут очень горевать о потерянных достижениях социализма.

Стук в окно отвлёк меня. И я увидел за ним того самого механика. Он звал меня жестом. И я, не доев кусок вкусной булки, выскочил на улицу.

— Что случилось? — выпалил я, и сердце опять подпрыгнуло.

— Ничего особенного, — удивился механик моему вскрику. — Мы все сделали.

Я направился за парнем, который привёл меня в помещение, где я увидел мой «мерс», уже стоявший рядом со смотровой ямой, над которой висел уже другой автомобиль, насколько я понял — синего цвета «лада» или польский «фиат».

— Тормоза мы поменяли, — начал он, как-то странно поглядывая на меня. — Но нам пришлось снять устройство, которое позволяло вам разогнать машину свыше двухсот километров. Это запрещено в нашей стране. Вы, наверно, не знали об этом.

Он взял с тумбочки завёрнутый в пупырчатую плёнку пакет, протянул мне. Я развернул, увидев там странную штуку — бутылка с жидкостью, куча металлических трубок. Что-то сжалось у меня внутри при виде этой находки.

— Вы знаете, эту машину мне дали в аренду, я ничего не знал об этом. Где вы это нашли?

— Вот здесь, — он откинул крышку капота и ткнул пальцем в моторный отсек. — Эта штука закреплялась здесь… — он помолчал, потом поднял на меня глаза: — Вы что-то понимаете в химии?

— Ну что-то понимаю. Вообще я — учитель физики.

— Хорошо. Так вот, эти провода были здесь встроены. В машине — управление. Рычаг или кнопка. Вы нажимаете, и ваша машина ускоряется.

— Это вообще опасно?

— Ну как сказать? Можно повредить двигатель. Или попасть в аварию. Но даже если бы что-то случилось, эта машина имеет очень прочную конструкцию.

— Ну да, я знаю, стальная сварная конструкция.

Механик покачал отрицательно головой.

— Рама, рычаги не совсем из стали. Сверху напыление из очень тугоплавкого сплава. Очень прочный, его даже газовая горелка не берет. Не нагревает. Можете себе представить?

Да, это я мог представить. Я мысленно стал перебирать все сплавы, что знал. И меня осенило. Ну, конечно, это осмий. В сплаве с иридием невероятно прочный. Но если на сталь сделали напыление из этого сплава, то стоимость машины возрастает в тысячи раз!

— Спасибо! — я протянул ему руку. — Сколько с меня?

Он подал счёт с аккуратно выведенными в таблице списком работ и ценами. А я вытащил из портмоне не двадцать четыре марки, а тридцать. Отдал парню.

— Без сдачи. Ещё раз спасибо.

Я вернулся к Юргену, который уже допил кофе, съел до последней крошки все свои булочки и пирожные и, увидев меня, поднял изучающий взгляд:

— Что там такое?

— Да так. Небольшой подарок. Сюрприз. Правда, вот кого благодарить за него не знаю.

Я выложил перед ним свёрток, который получил от механика. Юрген аккуратно развернул, нахмурился, и, кажется, даже испугался. Про осмий я рассказывать не стал. Возможно, механик просто ошибся. Или я неверно понял его немецкие фразы. Внимательно изучив страшную находку, Юрген сказал:

— Мне надо позвонить, — осторожно взял со стола пакет, словно боялся, что он взорвётся, и быстрым шагом ушёл.

Я расплатился, дал официантке чаевые, на что она, улыбнувшись, нежным голоском промурлыкала:

— Danke Schön.

И вернулся в машину, стал поджидать Юргена и вердикта вышестоящего начальства, поедем мы все-таки в Дрезден или придётся возвращаться?

Показался, наконец, Юрген с картонной коробкой. И я вылез к нему навстречу в нетерпении:

— Ну что, в Берлин возвращаемся?

— Олег, нам ничто не помешает поехать в Дрезден. Откройте багажник.

Юрген очень бережно, словно в коробке была бомба, поставил её в углу, закрепил изолентой. И спокойно уселся на заднее сидение.

А я вновь устроился за рулём, выехал на автостраду и поначалу ехал с умеренной скоростью, километров сорок, проверяя на слух, как звучат все внутренние механизмы. И лишь потом включил радио, и начал набирать скорость.

Из радиоприёмника на этот раз полился сладкий тенор «чешского соловья» Карела Готта, которого я любил ещё меньше, чем Дина Рида, но решил перетерпеть. Переключать на другую станцию не хотелось, возникла бы пауза и Юрген мог опять возобновить расспросы по поводу моей вербовки.

Но Юрген, устроившись на заднем сидении, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Так что я спокойно перестроился в левую крайнюю полосу прямого направления, рядом с бетонным ограждением — как я знал здесь действовал скоростной режим, и я могу разгоняться до максимальной скорости. Пока покрытие выглядело невероятно ровным, аккуратным уложенным, хотя порой попадались мелкие трещины, ямочный ремонт. Но задницей я не чувствовал никаких помех, ход машины был невероятно плавным.

Хотя я заметил, что отличное полотно, что бежало передо мной, вдруг сменялось на нечто похожее на стиральную доску — видимо, чтобы водитель не заснул. Но потом, вдруг асфальт сменился на бетонные плиты, и мне пришлось сбросить скорость.

Как мимо нас промелькнула на невероятно высокой скорости какая-то тачка, что я даже не успел разглядеть марку машины, лишь увидеть её задницу, и то, как быстро моргнули и погасли задние фонари. Обогнав нас, умчалась со скоростью ракеты.

— Почему вы не погнались за этой машиной? — Юрген вдруг проснулся и положил руки на спинку пассажирского кресла, рядом со мной.

— Здесь ограничение скорости до ста тридцати, да и полотно не фонтан, — объяснил я. — Что я идиот гробиться?

— «Не фонтан»? — а это что такое?

Я отругал себя за то, что использовал совершенно русское словосочетание, смысла которого сам не очень хорошо знал.

— Это русское выражение, означает, что все не так хорошо, как хотелось бы, — нашёлся я.

— Я изучал русский в Союзе, но вашего слэнга не всегда понимаю, — объяснил Юрген.

Теперь мы неслись по трассе А13, и ряды высоченных сосен сменялись на широкий простор полей и лугов, затем появлялась стена, которая отгораживала от города или посёлка. Пару раз мы останавливались на автостоянках, где обязательно были придорожные кафе, и затем вновь возвращались на трассу. Мне очень нравился этот путь, я старался выбросить из головы все неприятности, и лишь изредка прислушивался к музыке, которая лилась из радиоприёмника. Нашёл канал классической музыки. Там передавали фортепьянный концерт из произведений Шопена, которого я очень любил.

Въезд в Дрезден я не сразу заметил. Лишь когда мы пересекли широкий автодорожный мост Мариенбрюкке через Эльбу, сверкающей под ярким весенним солнцем серо-голубым зеркалом, я осознал, что мы уже прибыли. Замелькали невысокие жилые дома, улицы, выложенные брусчаткой, дребезжа, проезжали жёлто-красные трамваи. И все так напоминало мой родной подмосковный город, такой тихий, провинциальный.

— Сейчас свернёте с Пауль-Грунер-штрассе на Хулиан-Гримау-аллее, — подал голос мой «гид». — Напротив будет Цвингер.

Не сразу понял, что вообще имел в виду Юрген, потому что ехали мы по улице, чьё название я прекрасно помнил — Кённерицштрассе, и только через пару минут, увидев вывеску на одном из домов, понял, что называлась она Пауль-Грунер-штрассе, пока существовал ГДР. Ну а Хулиан-Гримау-аллее — это Остра-аллее.

— Где мне там припарковаться можно?

Юрген задумался, пока я ехал по Хулиан-Гримау-аллее, большую часть которой занимали трамвайные пути, с одной стороны шли здания под старину, а с другой — пятиэтажные жилые дома, чем-то похожие на советские «сталинки».

— Мы можем оставить машину где-то в проулках, — наконец ответил Юрген. — В комплексе есть подземная парковка, но там очень дорого.

Мне, разумеется, не хотелось бросать дорогую машину где-то на улице, но я подумал, что в этом тихом мирном городке вряд ли есть хоть какая-то преступность.

Мы объехали почти весь комплекс по периметру, как я увидел уходящую вбок улицу, вымощенную брусчаткой. И старинные здания в стиле барокко, этот чудесный уголок чем-то напомнил Венецию. И я свернул туда, проехал мимо изящной кованной решётки, за которой виднелся фасад с эркером, а слева увидел знак парковки и пару «Трабантов», завернул туда.

Вылез из машины, походил по брусчатке, чтобы размять затёкшие ноги, попрыгал на месте. Юрген через пару минут тоже оказался рядом с пачкой сигарет. Прикурил от спички, которую аккуратно завернул в салфетку и положил в карман.

Я решил захватить с собой Canon, хотя не мог вспомнить, разрешают ли там фотографировать. Пришлось вернуться к входу в дворцовый комплекс через перекинутый через ров мост, который вёл к невероятно красивым парадным воротам, встроенным в остатки крепостного вала: двухъярусную арку, увенчанную куполом сапфирового цвета с позолоченной королевской короной в окружении орлов, по бокам арку украшали скульптуры.

Через ворота мы попали на огромную площадь прямоугольной формы, на продольных сторонах по два павильона, между ними — длинные галереи с большими арочными проёмами, которые создавали удивительное ощущение прозрачности и лёгкости. На балюстрадах галерей — скульптуры, вазы, это делало линии крыш, схожими с ажурным кружевом из камня.

Перед четырьмя павильонами шли террасы, к которым вели изящные изогнутые лестницы. Симметрично расставленные друг против друга огромные чаши фонтанов выглядели сейчас уныло, как мелкие высохшие бассейны с облупленными каменными бортиками. Когда я приезжал сюда летом, они красиво извергали струи воды, сверкающие на ярком солнце. А сейчас я даже представил со смехом, что даже и искупаться-то в них на день десантника нельзя — мелко слишком. Максимум ноги замочишь.

Весь этот дворцовый комплекс не просто поражал размерами, давил на мозги, казался мне мрачным, когда я сравнивал его с беломраморным Петергофом.

Оба эти комплекса были разрушены войной и восстановлены. Так что сейчас по большей части меня опять окружал «новодел». Но я восхищался, что немцы сумели восстановить всю эту захватывающую дух своей красотой архитектуру в стиле барокко.

По широкой дороге мы прошли до здания, в котором находилась галерея «Старых мастеров».

В фойе нас ждал облом, к кассам извивалось несколько очередей. Прикинув, сколько будут обслуживать каждого, понял, что это надолго. Но тут вспомнил, что у меня есть орденская книжка. Вдруг мне выдадут билет не только бесплатно, но и без очереди?

— Подождите меня здесь, Олег, — нарушил молчание Юрген.

Совершенно не стесняясь толпы, он прошёл к ближайшей кассе, и, видимо, показал свою корочку. И вернулся с двумя билетами и буклетами. Передал мне. Никто не возмутился из очереди. Никто не заорал: «Мужчина, вас здесь не стояло», «Куда прёшь!», «Вставай в очередь, как все!»

— Что? — Юрген взглянул на моё лицо, видимо, выглядел я растерянным.

— Ничего. Спасибо за билет.

Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на первый этаж, где начиналась экспозиция. Свернул сразу в правое крыло, окунулся в пьянящий запах краски, старого дерева и лака. Внутри дворец выглядел просто, словно я перенёсся из Дрездена куда-то в Москву, в Манеж. Картины в позолоченных барочных рамах, старинных, особенно эффектно выделялись на простом фоне стен, обтянутых тканью бордового или синего цвета.

Но Юрген не стал меня сопровождать, уселся на овальный диванчик в центре первого же зала, вытащил буклет.

— Идите, Олег, — сказал он. — Смотрите свои картины.

Понятное дело, я не смогу уйти из галереи не замеченным. Мой сопровождающий сидит как раз у выхода. Но меня вполне это устраивало. Я оставил около него фотоаппарат, потому что увидел предупреждение у кассы, что фотографировать запрещено.

Спокойно начал обходить залы с полотнами великих мастеров, поражаясь совершенством линий, деталей. Вы можете снять на фотоаппарат десятки снимков за минуты. А творец пишет картину годами, иногда десятилетиями. Делает множество набросков, мучается мыслью, а что не получается? И каждый взмах кистью на холсте переносит энергию автора, и теперь, когда я стоял перед картинами в резных позолоченных рамах, я ощущал эти волны энергетики, исходящие из каждого «окна» в мир художника. И они оживали в моих мыслях, я додумывал им истории. Ни одна прекрасная иллюстрация, репродукция, даже трёхмерная не сможет передать те невероятные «силовые линии», которые создают шедевры.

Я вышел в другой зал, там слева обнажённая «Спящая Венера», которую написал Джорджоне, а дописал Тициан. Но почему-то считается, что это картина Тициана, хотя скорее всего после реставрации там от его кисти ничего не осталось. Не могу сказать, что это полотно мне нравилось. Не было в нем чего-то такого, что цепляло. Может быть, это потому, что слишком много деталей «съело» время? А может быть, потому что я всегда спешил в этом зале. Хотел быстрее добраться до главного шедевра.

И я действительно чересчур поспешно вышел к ротонде, где на стене висела лишь одна картина — «Сикстинская мадонна». Мне пришлось подождать в сторонке, рассматривая картины, которые висели перед ней. Потому что целая толпа страждущих увидеть это полотно Рафаэля, окружили гида, который что-то лопотал на непонятном мне языке. Судя по внешнему виду, азиаты, китайцы или японцы. Худощавые, низкорослые, черноволосые, с раскосыми глазами.

Наконец, шаркая ногами, переговариваясь и яростно жестикулируя, толпа азиатов направилась с гидом в следующий зал. А я, наконец, получил драгоценную возможность пообщаться с шедевром наедине.

Хотя нет, рядом стоял немолодой мужчина в темно-синем костюме с красным галстуком. Он остался рядом, словно часовой, охраняя святыню.

А я углубился в созерцание шедевра. Прелестная совсем юная девушка с грустными глазами держит на руках младенца, который уже будто знает свою судьбу, поражая взрослым взглядом, в котором светится печаль. Это не икона, она не вызывает желание прочитать молитву. Она лишь обволакивает удивительно светлой энергетикой, вымывая из души все тёмные пятна, оставляя только ощущение тепла и нежности.

Ребёнок, мать и я представил, как Марина будет держать на руках моего сына. Но я не собираюсь приносить его в жертву. Никому и никогда.

Опять раздался громкий топот ног за спиной. К шедевру подтянулась очередная группа. Девушка в бордовом костюме, с короткой стрижкой светлых волос начала объяснять экскурсантам по-немецки значение этой картины. Тараторила быстро, заученными фразами, что резануло мне слух. Поэтому я всегда ненавидел экскурсии.

Я отошёл от шедевра Рафаэля, посмотрел другие картины. И в том числе «Поклонение пастухов», Корреджо, тоже библейский сюжет — пастухи видят свет, исходящий от ребёнка девы Марии. Но здесь у неё нет печали в глазах, она лишь счастлива. Если убрать стоящие вокруг фигуры пастухов и смотрящих с неба ангелов, это полотно лишь о счастье матери, которая держит на руках своего новорождённого сына.

Я решил подняться на второй этаж, не терпелось посмотреть картины моего любимого французского живописца Николя Пуссена, его полотна разбросаны по всем музеям мира, в основном они в Лувре. Но здесь в этой небольшой галерее их целых шесть. И в том числе поражающее страшной красотой полотно «Царство флоры». Страшной, потому что при все светлой золотистой гамме это картина о смерти, как погибшие люди превращаются в цветы.

Обнажённый Аякс с лицом, искажённым предсмертной мукой, станет белыми гвоздиками. Нимфа Клития, влюбившись в Аполлона, — подсолнечником, который всегда тянет свои лепестки к солнцу. Красавец Нарцисс превратится в цветок, который назовут в честь смерти.

Я совсем ушёл в себя, любуясь этим холстом старого мастера. И вздрогнул, когда услышал топот ног, промелькнул мальчишка, который из банки плеснул на небольшое полотно рядом. Красной мерзкой кляксой растеклось пятно. А хулиган мерзко и тоненько расхохотался. Я шагнул к нему, схватил за шиворот, но мальчишка стал выворачиваться с невероятной силой, так что я едва мог удержать его.

— Fass meinen Jungen nicht an! Er ist krank! Ich werde die Strafe bezahlen. [2]

Услышал я вскрик женщины в тёмном пальто, голова закутана шалью. Отпустил пацана, тот побежал к ней, и она прижала его к себе. Но сейчас я обратил внимание на лицо хулигана, из сморщенных щёк торчат длинный нос. Буравящий взгляд взрослого. Плотный, широкоплечий, с очень длинными и большими руками. И тут я понял, что это не мальчик, а лилипут. Взрослый мужик с карликовостью.

Служащий в этом зале — высокий мужчина в тёмном костюме и красном галстуке даже не пошевелился, не подошёл к испачканной картине, не вызвал охрану. Только как-то странно взглянул на меня.

Но разглядывал я его недолго. В проёме возникло два дюжих молодца в синих комбинезонах. Они оказались рядом, начали снимать испачканную картину со стены, но как-то не очень уверенно, неуклюже, что заставило расти подозрению в душе. И когда они направились к выходу, я пошёл за ними.

Когда мы оказались в коридоре, один из мужиков, скуластый, с колючим взглядом близко посаженных глаз, резко, но тихо прошипел:

— Was willst du, Mann? [3]

Это вызвало у меня изумление, немцы всегда держались со мной вежливо, с любезной улыбкой. А тут такая грубость.

— Помочь хочу вам, — ответил я.

— Нам не нужна помощь, — буркнул мужик.

И тут я ощутил, как мне ткнулось что-то в живот. Я скосил глаза — матовой стальной поверхностью отливал глушитель. К чему он был прикреплён, я разглядеть не мог.

Примечание

[1] Чем можем помочь?

[2] Не трогайте моего мальчика! Он болен! Я заплачу штраф!

[3] Чего надо, мужик?

Если понравилась глава, оставьте лайк, отзыв. Автора это вдохновляет

на написание новых глав. Спасибо!