Март 1978 года. Берлин-Дрезден, ГДР

После концерта я ушёл в гримёрку, устало расположился на диване, прикрыв глаза, раздумывая, как теперь добраться до отеля и завалиться, наконец, спать. Но к моему неудовольствию, в дверь опять постучали. Пришлось присесть и я увидел перед собой статного молодого мужчину в тёмном костюме, с модельной стрижкой. И его слова, сказанные вежливо, но без излишнего подобострастия ещё сильнее огорчили меня:

— Guten Abend, Herr Tumanov. Herr Reed erwartet Sie. Ich zeige Ihnen den Weg. [1]

Пришлось встать и последовать за охранником Рида. «Красный Элвис» ждал меня в самом большом ресторане, где сидел за столиком в самом углу, за стенкой, которая отделяла его от всего остального зала. Видно, спрятался от поклонниц.

На столе я заметил огромное блюдо с мясной нарезкой, блюдо поменьше с белой и красной рыбой, огромными тигровыми креветками, и розетки с красной и черной икрой. И в центре гордо высилась бутылка водки с надписью латинскими буквами: «Posolskaya. Russian vodka».

— Садитесь, Туманов, — сказал Дин по-русски, растягивая слова. — Вам нужен переводчик?

Присев за стол, сразу пояснил:

— No. I speak English.

— Okey.

Он взял бутылку и хотел налить мне в хрустальную рюмку, но я остановил его руку:

— Извините меня. Но я не пью водку.

Совершенно не ожидал, что у Рида вытянется лицо, глаза округлятся, брови подскочат вверх.

— Вы не пьёте водку? Вам не позволяет религия?

— При чем тут религия? Я — атеист. Я не пью крепкий алкоголь. Забыл вас предупредить.

— Это странно. Я в первый раз увидел русского, который не пьёт водку. А что вы пьёте?

— Кофе, чай, сок. Ну может быть пиво. Немецкое или чешское — очень хорошее.

— Я не люблю и не понимаю пиво, — скривился Рид. — Мне кажется, оно всё на один вкус. Ну хорошо. Сейчас принесут пиво.

Он сделал призывный жест, что-то сказал подскочившему официанту. Тот аккуратно снял со столика бутылку, хрустальные рюмки. Исчез, чтобы буквально через пару минут появиться с двумя бутылками пива и высокими бокалами. Аккуратно открыл, и выставил передо мной и Ридом.

Я налил себе в бокал, отпил. И приготовился ждать вопросов.

— Мне сказали, что вы приехали в Берлин, чтобы показать пьесу вашего театра.

— Да, я художественный руководитель и играю главную роль в «Трехгрошовой опере», мы выступали в театре Горького и один раз нас пригласили в «Берлинер Ансамбль», театр, который создал Брехт.

— К сожалению, я не видел ваш спектакль. Но мне говорили, что вы выступили с успехом. Когда я приеду в Москву, обязательно побываю на ваших спектаклях.

— Это вряд ли. Мы не профессиональная студия. Мы поставили этот спектакль в школе, с классом, где я классный руководитель. И школа наша не в Москве, а в подмосковном городе.

Рид вновь ошарашенно замер, взглянув недоверчиво на меня.

— Да? — он поднял одну бровь. — Это очень интересно. Вы — школьный преподаватель?

— Учитель физики и астрономии. Вот мы решили поставить эту пьесу.

— Почему именно эту?

— Наше руководство решило отметить юбилей Брехта, мы выбрали эту пьесу совершенно случайно.

Объяснять Риду о том, что мне нравится Фрэнк Синатра и его исполнение баллады Мэкки-ножа мне не хотелось.

Рид начал расспрашивать меня о жизни в Союзе, и я мучительно соображал, что ему ответить. Поскольку знал, насколько наше руководство окружает невероятной заботой этого певца, когда он приезжает в Москву. Он живёт в лучших отелях, его возят на экскурсии, и естественно, старательно избегают показа недостатков.

— Я хотел купить в Москве квартиру. Даже обращался к Галине, дочери вашего руководителя Брежнева. Но она сказала, что это не в ее компетенции.

— В Союзе нельзя купить квартиру. Государство выдаёт гражданам их бесплатно.

— Как бесплатно? Совсем?

— Государство компенсирует стоимость строительства из бюджета. Граждане могут оплатить квартиру через кооперативное товарищество. А в ГДР вы купили дом?

— Нет, я его арендую. Но это дёшево.

Хотел добавить, что и жизнь здесь не в пример лучше и удобнее, чем в Союзе. Впрочем, в Москве Рид, скорее всего, жил бы не хуже. Почему на самом деле ему не дали жить в Союзе, я всё-таки не смог понять.

Украдкой я изучал моего собеседника, и не мог отделаться от мысли, что вижу перед собой человека, которому осталось жить всего восемь лет. И его смерть станет загадкой: то ли самоубийство, то ли его уберёт Штази, когда поймёт, что Рид разочаровался в социализме. Он выглядел постаревшим, вокруг глаз, ярких и голубых, образовалась глубокая сетка морщин. Волосы, постриженные каре, тёмного цвета, скорее всего закрашивалась седина. Но по-прежнему в прекрасной форме, несмотря на возраст.

— Скажите, Олег, — вопрос Рида вырвал меня из размышлений. — Что вы думаете о здоровье вашего руководителя?

— Вы имеете в виду Брежнева? А что?

Рид кивнул, изучающе взглянул на меня.

— Говорят, он тяжело болен. Это верно?

— Я — не врач, ничего сказать не могу, — я решил уклониться от ответа, который, естественно, знал. — Но он пожилой человек, у старых людей всегда есть какие-то болячки. Сейчас в Политбюро все такие люди.

— Неужели других нет? На замену?

— Почему нет? Конечно, есть, господин Рид.

Я мог бы рассказать Дину Риду о том, как через три года умрёт тяжело больной Брежнев, за ним Андропов, Черненко. А относительно молодой, энергичный новый лидер — Горбачёв добьёт страну, Советский союз перестанет существовать, а вместе с ним и Варшавский договор.

Но я с какой-то даже досадой ощущал, что попадаю под обаяние сидящего передо мной человека. Он был очень искренним, убеждённым в своих словах. Но что на самом деле он смог сделать? По сути — ничего. Не смог предотвратить развал Союза, уничтожение Варшавского договора. В его родной стране о нем забыли, его деятельность мало кого волновала. И тут я чётко осознал, почему наша интеллигенция, и в том числе Владимир Высоцкий так плохо относились к нему.

Вот этот американец сидит передо мной — в роскошном костюме, чисто выбрит, с прекрасной причёской, которую ему обеспечили лучшие парикмахеры. Дорогие часы-скелетон на позолоченном браслете. Получает за свои концерт щедрый гонорар в валюте и марках ГДР. В Союзе выпустят аж шесть его лонг-плей альбомов. Amiga — ещё больше — семь. Да, Рид искренне хотел помочь, сделать что-то для мира, для простых людей. Но жил он, как барин, без проблем, окружённый поклонницами, менял жен, как перчатки.

— Олег, почему вы так осторожно говорите со мной? Срезаете углы? Я ведь не агент спецслужб. Я большой поклонник вашей страны. Вы коммунист?

— Нет. Я только кандидат в члены коммунистической партии. Прохожу испытательный срок.

— Вы разделяете коммунистические идеалы?

— Разумеется. Как же по-другому может быть? Естественно, я разделяю идеалы моей страны.

— Но некоторые вступают в коммунистическую партию ради привилегий, ради того, чтобы жить лучше, чем простые люди.

Эти слова Дина огорошили настолько, что какое-то время я даже не представлял, что сказать. Был уверен, что Рид просто не знает о том, что наши партийные бонзы имеют элитное жилье, спецмагазины, закрытые рестораны, санатории, 4-ое управление медицины. Откуда американский артист мог об этом узнать?

— Ничего подобного, господин Рид, — наконец, нашёлся я. — Это клевета западных спецслужб. Их выдумки, чтобы опорочить советский строй.

Его лицо приобрело расстроенное выражение, стал похож на обиженного ребёнка, телячий взгляд, какой-то на удивление наивный и простецкий. Просто «пастух коров» из Колорадо.

— Нет. Мне об этом рассказывал один ваш комсомольский деятель. Он сказал мне, что вместо Брежнева, который очень стар и болен сейчас, нужно было выдвинуть Шелепина. Он моложе, лучше понимает проблемы страны.

— Я ничего об этом не знаю, — твёрдо ответил я.

Не стал рассказывать Риду, что значение «железного Шурика» сильно преувеличено. И он ничем не отличается от остальных коммунистов во власти. Да, вместе с Брежневым Шелепин отправил Хрущёва в отставку, а потом сам попал под каток нового генсека, тот расправился со всеми своими соратниками, с которыми устроил переворот.

Но Рид явно был разочарован разговором со мной, возможно, он рассчитывал на то, что я расскажу ему обо всем, что есть на самом деле в Союзе, а я уходил от ответа. Почему? Ведь я прекрасно знал, что американец действительно не агент Штази или КГБ, тем более ЦРУ или Ми-5. Но что-то внутри меня не давало раскрыть душу.

— Знаете, семь лет назад в Аргентине у меня отняли паспорт, привезли в тюрьму «Вила Давото». Требовали, чтобы я рассказал о своей поездке в Советский союз, о встрече с Львом Яшиным. Я отказался. Меня начали избивать. Ощущение, что вы видите во мне таких людей, которые требуют от вас выдать информацию.

— Вы преувеличиваете, господин Рид, — сказал я. — Наоборот, я очень положительного о вас мнения. Да, я хотел попросить у вас автограф. Вы не возражаете? Я напишу своё имя латиницей.

Я вытащил из кармана блокнот, ручку и написал на листке: «What about Stasi bugs?» («Возможно, здесь есть жучки Штази»), и пододвинул Риду. Он бросил быстрый взгляд, и выражение его лица изменилось, словно окаменело, лишь только уголок рта дёрнулся в нервном тике. Даже, кажется, ярко-голубые глаза потемнели, приобрели цвет стали.

— Да, это хорошо, — он взял ручку и аккуратно надписал ниже моих слов: «To my Soviet friend and colleague with love», оставил размашистую подпись, и передал листок мне, которым я полюбовался и положил аккуратно в карман. — Я очень рад этому. Ну что ж, был рад с вами пообщаться, Олег.

Он протянул мне руку с тем же каменным выражением лица. И я пожал ее. Но решил поинтересоваться:

— Я должен оплатить свой ужин?

— Нет-нет. Это бесплатно.

Я добрался до гримёрки, упал на диван, раздумывая, как теперь добираться до отеля. Вызвать такси или поехать на автобусе. Разговор с Ридом не выходил у меня из головы. Я крутил его и так, и эдак. И не мог прийти к однозначному выводу, был ли американец искренним со мной или нет?

Стук в дверь заставил меня присесть, вошёл молодой человек в форме охранника.

— Herr Tumanov, ein Wagen wartet auf Sie, der Sie zum Hotel bringt. Blauer «Volvo». [2]

И я вздохнул с облегчением. Мы ехали по ночному Берлину, пустынному, освещённому лишь уличными фонарями, их свет играл в мелких волнах Шпрее, когда мы переезжали через мосты, в окнах зданий. Когда машина остановилась около голубой громады отеля, водитель вышел ко мне и спросил:

— Когда господин Туманов желает поехать в Дрезден?

— Завтра, часов в восемь, после завтрака, — ответил я.

— Хорошо, — ответил водитель, сел в машину, хлопнув дверью.

Брутцер уже храпел в своей кровати, а я пошёл в душ. Хотя долго стоять под струйками воды не пришлось. Он автоматически отключался через пару минут, это каждый раз напоминало мне о том, что немцы экономят на всем, на воде, отоплении. Это мы, русские, привыкли мыться, включая поток воды так, что у нас каждый раз вытекала Волга. Народ широкой души и громадных природных ресурсов, которые нет смысла беречь.

Спал я нервно, проваливался в поверхностную дрёму, и тут же выныривал оттуда, словно боялся, если засну глубоко, уже не проснусь.

Утром меня разбудил своим топотом Брутцер. По будильнику я хотел поспать еще с полчаса, но мой сосед так громко шлялся туда-сюда, а потом включил телек, что мне пришлось открыть глаза и уставиться в потолок.

— Что сегодня делать будешь? — поинтересовался Брутцер у меня, когда я вылез из душа.

— В Дрезден поеду. Хочешь со мной?

— А чо я там не видал? Я лучше по магазинам прошвырнусь.

— Ты ж вроде уже все истратил?

— Тебе, Олег, «мерс» подарили, а нам выплатили гонорар, — он с шутливой важностью поднял вверх указательный палец. — Очень приличный. Может, чего ценное прикуплю, — он зевнул. — Надолго ты собрался в Дрезден?

— Вечером вернуться хочу. Ну ладно, тогда бывай.

После плотного завтрака я спустился к парковке, где стоял мой красавец-мерседес. И тут же заметил рядом с ним темноволосого молодого человека, одетого в куртку и джинсы, но с таким невыразительным лицом, что я сразу опознал в нём агента Штази. В глубине души я надеялся, что со мной поедет Эльза, но я и так слишком злоупотребил временем этой прекрасной женщины.

— Меня зовут Юрген Ланг, — он представился на русском, протянул руку, которую я пожал, ощутив, какие у моего попутчика сильные пальцы со стальным хватом. — Буду вашим гидом по Дрездену.

Ну да, конечно, гидом, разумеется, как я мог подумать, что кто-то отпустит меня без сопровождения сотрудника спецслужб? На плече молодого человека висела внушительных размеров спортивная сумка из кожзаменителя, и мне захотелось сострить, не везёт ли парень с собой автомат Калашникова или пушку Гатлинга для моей защиты? Все-таки я — герой ГДР.

Я уселся за руль, выложив рядом на сидение сумку с бутербродами, термос с чаем и фотоаппарат «Зенит-Е», с кучей дополнительных плёнок, которые я купил в киоске отеля. Мне не очень нравилась цветная плёнка производства ГДР — ORWO, так что пришлось купить ещё несколько коробочек «Свемы», как оказалось советская плёнка тоже здесь продавалась без проблем.

— Как решили ехать? — спросил Юрген, усевшись на заднее сидение.

— Вот, на карте проложил маршрут, — я передал сложенную карту ГДР, где прорисовал маршрут до Дрездена.

— Да, хорошо. Но только лучше, если мы на Штраусбергер-платц свернём на Лихтенбергер-штрассе, а оттуда по улицам по набережной Шпрее. Это у вас фотоаппарат?

Я передал ему свой «Зенит-Е», Юрген бросил на него быстрый и совершенно равнодушный взгляд и вернул мне. Затем открыл молнию на своей здоровенной сумке и вытащил оттуда кофр.

— Может, вам этот больше понравится? — передал мне. — Сможете с ним снимать? Я вам объясню. Батарея, плёнка уже вставлены.

Когда открыл сумку, просто опешил: там лежала зеркалка Canon F-1 и несколько объективов с красной полоской, все «Made in Japan». Приятной тяжестью «тушка» легла мне в руки. Опьянил специфический запах пластика, и едва заметный — плёнки. Я открыл отсек, проверил, что за плёнка там стоит. Конечно, Орво хром, UT-18, насколько я помнил для дневного света. Выставил выдержку 1/60 и диафрагму. Навёл фокус на отель, нажал мягко кнопку. Щелчок. И автоматически перевёл на следующий кадр.

— Классно, — выдохнул я. — Попробую снять. У вас есть фотолаборатории для проявки?

— Конечно, — усмехнулся Юрген, словно я спросил о чем-то совершенно обыденном.

— Проявят и потом пришлют? — спросил я, вспомнив, как долго у нас проявляли цветную плёнку.

— Куда пришлют? — в голосе моего попутчика прозвучало искреннее удивление. — Сразу проявят и потом напечатают, что вам нужно.

— Ладно, — я аккуратно уложил фотокамеру обратно в кофр и передал Юргену.

— Оставьте себе.

Они все предусмотрели. Снимать буду на фотокамеру, которую выдала мне Штази, а вдруг я чего-нибудь щёлкну секретное? С этими мыслями, которые даже посмешили меня, я завёл мотор, выехал на Карл-Маркс-аллее, свернул на широкий пустынный бульвар, что проходил по набережной Шпрее, где прямое и обратное направление разделял газон. Справа изредка попадались кирпичные одноэтажные домики, но в общем казалось, что мы уже где-то в пригороде Берлина.

И когда я увидел впереди широкий автодорожный мост через Шпрее, Юрген подал голос:

— За мостом Элсен-бридж будет Трептов-парк, не хотите там остановиться? Здесь мемориал советским…

— Я знаю, Юрген, — недовольно перебил я его. — Где я могу оставить машину?

— По указателю поверните на магистраль «96а», проедете до поворота на Бульгарище-штрассе, потом Альт-Трептов и на Пушкиналее. Оттуда мы с вами можем дойти до памятника Воину-освободителю. Вот, возьмите.

Он вновь раскрыл сумку и вытащил оттуда коробку, передал мне. И когда я открыл, увидел там букет свежих ярко-красных гвоздик. Черт возьми, и здесь они угадали.

Я оставил машину на парковке, и вместе с Юргеном мы направились по дорожке к входу в мемориал. Корил себя за то, что совершенно забыл об этом. Не купил цветы, и, если бы мы не проезжали мимо, и Юрген не обратил внимание, я бы и не стал заезжать сюда. Балбес.

Мы прошли по дорожке, выложенной квадратными каменными плитами до входа с гранитной аркой. За ней на поляне первая скульптура «Родина-мать», не такая, как в Волгограде, которая размахивая мечом, зовёт в бой, а та, что скорбит о павших. Я положил несколько гвоздик у постамента. Отсюда начиналась широкая аллея в обрамлении плакучих берёз и пирамидальных тополей, словно шепчущих имена погибших.

Дошли до «ворот» со знамёнами из гранита с серпом и молотом, перед каждым застыли скульптуры коленопреклонённых солдат, отдающих последние почести своим товарищам.

И перед глазами распахнулась главная часть мемориала комплекса — братские могилы советских воинов, погибших при взятии Берлина. Вдоль могил — саркофаги из белого камня с барельефами, где показаны битвы Великой Отечественной — от нападения Германии до Победы. И здесь остались цитаты Сталина на русском и немецком. Не убрали их даже после того, как прошла десталинизация. И Шталин-аллее превратилась в Карл-Маркс-аллее.

И вот, наконец, сам памятник «Воину-освободителю» — огромная бронзовая фигура солдата на вершине кургана-мавзолея. Опущенный меч в правой руке, а в левой держит маленькую девочку. Вспомнил, что Ворошилов хотел, чтобы на этом месте стоял Сталин с глобусом в руке, олицетворяющий спасённый мир. И Вучетич так и отправил на конкурс два проекта — Воина-освободителя с девочкой на руках — скульптура, отражающая реальный подвиг нашего солдата. И Сталина с глобусом. Но Вождь, увидев оба проекта, спросил, указывая трубкой на свой памятник: «Не надоел вам этот усатый?».

И я постоял перед этой громадой, ощущая, как по щекам непроизвольно текут горячие слезы, и ком стоит в горле. Этот памятник всегда производил на меня самое сильное впечатление своей удивительной цельностью, гуманизмом, единением с немецким народом, которого мы пришли освободить.

Но почему-то в голове всплыла картинка Жукова и Рокоссовского с надписью: «Мы их освободили, и они нам этого не простят». И душу затопила досада и горечь, что сейчас, в современное время подвиг наших солдат забыли в Европе, а в США считают, что они победили в войне.

Юрген стоял поодаль, и спокойно ждал, пока я отдам почести нашим воинам и затем войду внутрь мавзолея. В современное время эта часть была закрыта. А сейчас я мог увидеть мемориальный зал, где в центре сиял орден Победы из хрусталя и рубинового стекла. А стены украшало мозаичное панно, которое изображена людей разных национальностей, которые скорбят по погибшим. Пятьдесят миллионов унесла война. Когда вышел, положил цветы к подножию памятника, порадовавшись, что там их оказалось много.

Вернувшись на магистраль, которая вела в Дрезден, я под впечатлением от увиденного, молчал. Лишь бездумно вглядывался в серое полотно, что бежало перед нами. По обеим сторонам шоссе простиралась пустыня, прерываемая лишь редким лесом. Пока мы не проехали красивый подвесной мост через Шпрее. И тут Юрген нарушил молчание:

— Где вы хотите побывать в Дрездене?

— Хочу пойти в галерею «Старых мастеров», увидеть «Сикстинскую мадонну», «Венеру спящую», голландцев.

— Это хорошо. Но в Дрездене много других памятных мест. Музей гравюр, музей скульптур, фарфора, Исторический музей, нумизматики.

— Я не успею всюду. Насколько я знаю, музей «Старых мастеров» большой, едва успею увидеть за день. Надо вечером вернуться домой, в отель.

Естественно, в этом музее я бывал несколько раз и прекрасно понимал, что по размерам он, конечно, меньше Эрмитажа с его 400-мя залами, но все равно огромен.

— Не обязательно в этот же день возвращаться в Берлин, — улыбнулся Юрген. — Вы можете переночевать в отеле в Дрездене, потом продолжить экскурсию. И вернуться на следующий день.

— Я не согласовал это с моим руководством.

Естественно, я сообщил Селиванову, что еду в Дрезден и думал, он решит отпустить меня с оставшимся КГБ-шником. Но подполковник лишь махнул рукой, мол, езжай.

— Нет проблем. Я согласую, — сказал Юрген. — Если вы захотите.

Я бросил на него быстрый взгляд, усмехнулся так, чтобы парень не увидел.

— Было бы здорово, Юрген. Я согласен.

Мы мчались уже по автобану «98», который станет в современное время А13, мой чудесный «конь» нёс нас плавно и охотно вперёд. Но тут возник очередной поворот, и я нажал на педаль тормоза, чтобы сбросить скорость. И вдруг похолодел, машина не начала тормозить, а нога словно провалилась в яму. С трудом вписавшись в поворот, мы понеслись по автобану, выскочив на левую крайнюю полосу прямого направления.

— Что случилось, Олег? — Юрген заподозрил что-то неладное.

— Тормоза не срабатывают, — бросил я. — Не понимаю, в чем дело.