У меня внутри всё замирает.

Два месяца.

В голове тут же всплывает календарь.

Два месяца — это шестьдесят один день и почти девять недель. Я даже не знаю, зачем мозг так цепляется за точные цифры, будто арифметика способна приглушить боль. Будто если разложить это на дни, станет проще дышать.

Слишком долго, чтобы потерпеть. Слишком долго, чтобы не сойти с ума от ожидания, от его звонков, от мысли, что где-то рядом с ним другая.

И слишком коротко, чтобы по-настоящему изменить жизнь: выйти из этих фиктивных отношений, разрулить бизнес, не разнести всё вокруг.

Или всё это возможно?

Два месяца — компромисс. Но готова ли я к нему?

Я молчу.

С одной стороны, я готова послать его с этой просьбой обратно в столицу. Сказать: “Два месяца — это твой срок, не мой. Я не запасной аэродром”. Сказать всё то правильное, что должна сказать женщина, которая уважает себя.

Но с другой… меня что-то удерживает.

Не слабость даже — нет. Скорее память тела. Память о том, как с ним спокойно, когда он рядом. И страшная честность: я люблю его. Я люблю этого мужчину.

Делаю вдох — медленно, глубоко, чтобы не сказать лишнего на эмоциях.

— Что мне делать эти два месяца? — спрашиваю наконец.

— Всё, что захочешь, — отвечает он, тяжело сглатывая. — Я прошу лишь дать мне время всё решить. Пожалуйста. Единственное, о чём я прошу: не ставь точку сейчас.

Я смотрю на него — и понимаю, что он тоже не железный. В нём много упрямства и контроля, да. Но сейчас в его глазах появляется блеск, который похож на страх потерять. И он настоящий.

И от этого мне становится ещё тяжелее. Потому что если бы он был просто мудаком — было бы проще. Проще отрезать. Проще презирать. Проще забыть.

Я машинально кладу ладонь на живот.

Это стало привычкой за последний месяц — почти рефлекс. Пальцы сами находят эту зону, будто я пытаюсь защитить то, чего нет. Тест был отрицательный, и кровь на ХГЧ — ровный ноль. Организм просто испугался и сбился. И я вместе с ним.

Но если быть до конца честной с самой собой, именно эта пустота внутри мне не нравится. Не физическая даже — какая-то странная, тихая пустота на уровне ощущений.

Оказывается, я хотела, чтобы частица меня и Янковского зародилась во мне.

Наивно и глупо. Знаю. Особенно с учётом того, каким образом он сейчас спасает бизнес — и с кем. Но это ничего не меняет.

Я правда видела с ним общее будущее. И это будущее до сих пор цепляется за меня, как заноза: не даёт махнуть рукой и сказать, что мне всё равно.

Потому что это полная чушь.

Два месяца — это ведь не два года.

Чуть сильнее прижимаю пальцы к животу.

— Хорошо, Никита. Два месяца.

И тут же слышу внутри вторую фразу — противную, едкую, почти чужую:

Безхребетная Ника.

А через секунду Ник дёргает меня за руку — резко, на инстинкте, — и я оказываюсь в его объятиях. Тёплых, крепких, до боли знакомых. Наши губы сталкиваются. Он целует жадно, сминая мой рот так, будто у нас нет ни времени, ни права на паузы. Врывается языком, и когда наши языки наконец касаются, мы одновременно глухо стонем — как от облегчения.

Мои пальцы сами зарываются в его волосы на затылке, притягивают ближе. Я ненавижу себя за то, как быстро ломается моя принципиальность, и одновременно понимаю — это не про слабость. Это про то, как сильно я скучала.

По его запаху. По его теплу. По этой невозможной близости, в которой мысли замолкают.

Он отрывается первым — буквально на пару сантиметров, чтобы вдохнуть. Лоб касается моего виска, дыхание горячее.

— Можно я останусь у тебя на ночь? — спрашивает хрипло, с напряжением в голосе. — Я не бронировал номер. И если твоя мама не будет против…

Качаю головой.

Никита тут же хмурится, неверно истолковав мой жест, и в глазах мелькает то самое принятие, которое мне уже знакомо — как будто он заранее готовится к отказу.

Я быстро добавляю, пока он не отступил:

— Мама не будет против. Просто сегодня она ночует у своего мужчины. Так что ты можешь остаться.

Он выдыхает так, будто всё это время держал воздух в лёгких, и снова притягивает меня к себе. Ник пахнет дорогим парфюмом и... сыром. Отчего я хочу рассмеяться.

Но Янковский шепчет моё имя в губы, шепчет, как скучал и как ему этого мало, и все мои мысли превращаются в кисель. Его ладони скользят по моей талии, задерживаются на спине, и от одного этого касания у меня под кожей разливается жар.

Я направляю его в свою спальню, пока мы целуемся на ходу — неуклюже, торопливо, как подростки, которым негде. В спальне Никита на секунду останавливается, будто даёт мне последний шанс отступить. Он смотрит на меня так, будто запоминает: лицо, ресницы, дрожь на губах. Потом медленно снимает с меня сарафан, целует ключицы и плечи, и каждый поцелуй оставляет на коже горячую отметину. Я непроизвольно выгибаюсь навстречу, и Ник тихо хмыкает, проводит ладонью по моим рёбрам, будто успокаивает.

Я тянусь к его ремню, пальцы путаются — нервничаю, злюсь на себя за эту дрожь. Он перехватывает мои руки, целует костяшки и помогает расстегнуть всё быстро, уверенно. Ткань падает на пол беззвучно, и я слышу, как у меня в горле срывается короткий выдох.

Янковский откидывает покрывало в сторону и наконец опускает меня на постель, нависая сверху на вытянутых руках.

Я цепляюсь пальцами за его плечи и выдыхаю:

— Не смей мне больше делать больно.

Он замирает на мгновение — так, будто эти слова бьют точнее любых упрёков. Его взгляд становится тяжёлым, серьёзным.

— Не сделаю, — отвечает глухо. — Клянусь.

Он опускается ниже, и я целую его первой, позволяя себе снова быть живой.

Мы оба готовы, и когда он наконец-то входит в меня, это происходит осторожно, почти бережно, сантиметр за сантиметром, словно он у меня первый.

Наши взгляды прикованы друг к другу, когда он медленно выходит и снова подаётся тазом вперёд.

— Как же я скучал по тебе, Ника.

И в подтверждение его слов движения становятся уже глубже, сильнее, — и тут же он прячет лицо у меня в волосах, будто не выдерживает собственного чувства. Его дыхание горячее, тяжёлое; он держит меня за бёдра так крепко, что наутро останутся отпечатки. Кровать тихо скрипит, простыня собирается под моими пальцами гармошкой, и я вдруг ловлю себя на том, что перестаю думать. Вообще.

Остаётся только он — его ритм, его губы на моей шее, его тихое на каждом толчке:

— Моя… моя… моя…

Моё дыхание срывается на хриплые, бесстыдные звуки, которые я не успеваю контролировать. Тело отвечает ему без вопросов — как будто оно давно всё решило за меня.

Янковский ускоряется, у него нарастают короткие, злые вдохи — и вместе с этим во мне поднимается волна. Сначала тихая, потом всё сильнее, выше, как будто меня поднимает вода и уже не отпускает. Никита держит меня крепко, будто фиксирует на месте, и я слышу его глухой стон у моего уха.

— Давай…

И это звучит не как просьба, а как приказ, в котором слишком много отчаяния.

Меня накрывает. Резко, судорожно, до белых пятен под веками. Я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он шумно выдыхает и на секунду замирает, утыкаясь лицом мне в шею. Сердце стучит где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев — я будто вся превращаюсь в один пульс.

Он выходит из меня не сразу — задерживается, как будто не хочет отпускать даже физически. Потом перекатывается на бок, притягивает меня к себе, накрывает нас покрывалом и прижимает к груди так крепко, что мне становится тяжело дышать, но именно это и успокаивает. Его ладонь медленно гладит мою спину — от лопаток вниз и снова вверх.

Я лежу, слушаю его дыхание, чувствую на коже жар и солёный запах после секса, и на секунду мне кажется, что всё правильно. Что так и должно быть. Что никакой Оли и двух месяцев не существует.

Но реальность возвращается всегда, и я всё-таки говорю то, что должна была сказать сразу — чтобы не обмануть ни его, ни себя:

— Ник… я не вернусь с тобой в Москву. — Его ладонь замирает в районе лопаток. — Я остаюсь в Смоленске. Я буду жить своей жизнью, — произношу тихо, почти шёпотом. — Я даю тебе время… но не поставлю свою жизнь на паузу.

Он молчит секунду, крепче обнимает, и я чувствую его короткий выдох мне в волосы:

— Я тебя услышал, — говорит ровно. И сразу — будто ему сложно признаться в следующем: — Могу ли я надеяться, что ты не влюбишься в того блондина… или в кого-то другого?

Мне становится одновременно смешно и тепло. Ревность Янковского — как неуклюжий комплимент: грубый, прямой, но честный. Я хмыкаю и целую его в колючий подбородок — коротко, почти нежно.

— Обещаю, в отведённые сроки не влюблюсь, — шепчу, чувствуя, как губы у меня улыбаются сами. — Но потом…

Никита не даёт мне договорить. Перехватывает меня крепче, будто не хочет слышать слово “потом”, и вдруг начинает щекотать мне бок — там, где я самая чувствительная.

— Янковский! — вырывается у меня, и я уже не могу удержаться — смеюсь задорно, громко, как будто во мне снова есть воздух.

Он тоже смеётся — коротко, низко — и продолжает мучить меня щекоткой, пока я не начинаю извиваться в его объятиях.

— Никаких “потом”, — бурчит он мне в шею, продолжая свою пытку. — Мне это слово не нравится.

— Прекрати… я сейчас… — задыхаюсь от смеха, утыкаюсь лбом ему в грудь, — я тебе обещаю… только ты…

— Только я, — он резко прекращает щекотку, переворачивает меня на спину и нависает сверху. Его глаза блестят упрямо и живо. — Даже когда ты в Смоленске.

Я замираю, перестаю смеяться и просто смотрю на него снизу вверх. Внутри расправляется тёплое, опасное чувство: будто между нами снова появляется нитка — тонкая, но настоящая. Я тихо выдыхаю:

— Только я… даже когда ты с ней?

Он каменеет. Улыбка исчезает, взгляд темнеет, становится жёстким и серьёзным — таким, каким бывает только правда. Его ладонь скользит по моей щеке, большой палец задерживается у губ, будто он собирается стереть эти слова обратно, как лишнюю, болезненную строку.

— Я не с ней, Ника, — отвечает тихо, но очень твёрдо. — И не буду. Не так, как ты думаешь.

Я не отвечаю. Потому что мне не нужны сейчас объяснения. Мне нужно, чтобы он понял, как это звучит для меня. Как это режет.

Ник наклоняется и целует меня уже без игры — медленно, глубоко, будто ставит точку в нашем споре. Я тону в этих приятных ощущениях и блокирую все мысли о ней и двух месяцах предстоящей разлуки. В данную минуту этого не существует. Есть только мы — и это отчаянное, сладкое сейчас, которое хочется удержать хотя бы на эту ночь.