Я уехала из ресторана вечером, но не поздно — ровно в тот момент, когда поняла, что больше не могу держать лицо и смеяться «в правильных местах». Шум, звон бокалов, терпкий запах специй — всё вдруг стало как через стекло. Одногруппники уже строили планы ехать в клуб, чтобы окончательно закрыть студенческую эпоху. Возможно, если бы Ник не приехал, я бы осталась ещё немного, позволила бы себе раствориться в общей эйфории. Но сейчас во мне горело только одно желание — как можно скорее остаться с ним наедине.

То, что случилось между нами в аудитории, лишь раззадорило мою жажду. Он словно дал попробовать маленький кусок запретного — ровно настолько, чтобы стало ясно: дальше будет больше. Весь вечер во мне тянулся подожжённый фитиль: тихо шипел под кожей, разгораясь при каждом воспоминании — его ладонь на моей талии, его голос у уха, как темнели у него глаза. Шампанское моментально стало кислым, смех застрял где-то в горле, а сердце отбивало ритм, который не имел ничего общего с музыкой.

Когда поняла, что больше не могу находиться в компании уже бывших одногруппников, просто достала телефон и написала Нику. Ответ пришёл быстро, почти сразу: короткая фраза, от которой мне стало легче дышать. Спустя полчаса Алексей уже вёз меня домой.

Я смотрела на город — будто впервые: витрины, вывески, чёрные силуэты деревьев — и ловила себя на странном спокойствии. Глава про универ закрыта. Диплом — в сумке, тяжёлый и заслуженный. А впереди — вечер, где мне не нужно ничего изображать. Я хочу Ника. Хочу его рук, его поцелуев, его дыхания у моего виска. И, да, у нас ещё незаконченный разговор — он встанет между нами утром, как книга на тумбочке, заложенная пальцем. Но не сегодня. Сегодня я выбираю честность своего тела и своё право на желание.

Решение подготовиться приходит неожиданно — как самое правильное. В душе я включаю воду и стою под горячими струями дольше обычного, пока мышцы не размягчаются, будто тают. Пар обнимает плечи, стекающие капли щекочут позвоночник. Но сердце не обманешь. Ритм то ускоряется, то сбивается — чистое предвкушение, от которого чуть подрагивают пальцы.

Я больше себя не обманываю. Мне нравится Ник. И я хочу его. То, что случилось в аудитории после вручения, расставляет все точки: моё тело помнит его губы, его руки, его шёпот на ухо — от одного воспоминания по коже пробегают мурашки. И я хочу больше.

Неделю назад я купила несколько красивых комплектов белья. Планировала отправить селфи в белье Янковскому, но в последний момент передумала. Но сейчас хочу продемонстрировать. Потому я покупала их для него.

Чёрный комплект сидит идеально: ровные линии, мягкие полупрозрачные чашечки, гладкая тесьма ласкает кожу. Вишенка — портупея: тонкие ремни собираются крестом между лопаток, обнимают талию, тянутся к ложбинке ключиц. Я медленно затягиваю пряжки, слушаю, как негромко хрустит кожа ремней, и чувствую, как теплеет под рёбрами.

Я очень хочу ему понравиться. И хочу нравиться себе рядом с ним. От этих мыслей нет ни тени стыда или смущения.

Зажигаю несколько ароматических свечей — на комоде, на полу вдоль стен, на кухонной стойке, на кухне и в спальне. Пространство оживает, дрожащие тени танцуют на стенах. В колонке включаю негромкую музыку из своего плейлиста, не навязчивую, ту, что подхватывает мой пульс и выравнивает дыхание. Откупориваю бутылку красного, вино ложится на язык терпко и густо, прогревает изнутри. Я не самая большая любительница вина, но сегодня хочется чего-то необычного — под стать вечеру. И в том, что он будет именно таким, я не сомневаюсь ни на секунду.

Вдруг осознаю, что угощать Янковского, по сути, нечем. Я ничего не готовила. Этот бытовой пустяк на секунду щёлкает тревогой — нелепо, но хочется, чтобы ему было комфортно и по-домашнему. Открываю приложение доставки: паста, салат, что-нибудь сладкое на десерт — отметки ставлю автоматически. В примечании пишу «оставить у двери», чтобы курьер не ломал атмосферу звонком. Отправляю заказ и кладу телефон рядом — экран вверх, но на расстоянии вытянутой руки, на случай, если Ник позвонит или напишет. О том, что он может не прийти, даже не думаю. Странная уверенность сидит спокойно под рёбрами: он придёт. Обязательно. И от этой уверенности утихает мелкая дрожь в пальцах, а в груди становится теплее, как от первого глотка тёплого вина.

Когда замок щёлкает, у меня перехватывает горло. Я не иду навстречу — остаюсь сидеть на краю кухонного островка, легонько покачиваю ногой, держа в пальцах бокал. Холод стекла остужает подушечки пальцев, но сердце всё равно бьётся о рёбра так, что это почти слышно.

Ник входит — и свечи будто разгораются ярче. Останавливается на пороге с тем самым узнающим взглядом, от которого по коже бегут мурашки — быстрые, горячие, как искры.

Он вскидывает бровь. Взгляд — горячий, тягучий, обволакивающий. Медленно подходит, останавливается в двух шагах, стягивает пиджак, бросает на спинку стула. И смотрит. Как же он смотрит.

Дыхание учащается.

— По какому поводу… — голос у него хриплеет. — Такая встреча?

Я чувствую, как в уголке губ поднимается лукавая улыбка, и не опускаю глаз.

— По поводу выпуска. И того, что ты приехал раньше… — делаю короткую паузу, намеренно не отводя взгляда. — Ну? Порадовала?

Он усмехается — коротко, по-мужски.

— Пиздец как, — хрипло, но абсолютно честно.

Пальцы непроизвольно крепче сжимают ножку бокала, тонкое стекло едва звенит о ноготь. Ток под кожей становится почти осязаемым — от запястий к плечам и ниже, в живот.

— Ты голоден? — тяну время, оттягиваю неизбежное, сама себе не веря. — Я заказала еду, — ставлю бокал на поверхность столешницы и провожу пальцем по экрану телефона, на котором ещё открыт заказ. — Курьер будет через двадцать минут.

Он делает ещё шаг и замирает так близко, что я чувствую его запах: тёплый, чуть горький, до боли знакомый. На внутренней стороне бедра мелко подрагивают мышцы, в горле становится сухо, и качание ноги само собой замирает.

— Я голодный. Но голод у меня другой, — произносит он негромко, почти касаясь губами моего уха.

От этого шёпота мурашки взлетают вверх по шее, ладони вспыхивают теплом, и дрожь пробегает до кончиков пальцев. Я делаю вдох — глубокий, как перед прыжком, — и не отступаю. Я здесь. И я его хочу.

Боже, как же я его хочу.

Его ладони ложатся мне на бёдра — тёплые, широкие, уверенные. Кожа под его руками сразу начинает гореть, будто к ней подносят тлеющий спичечный коробок. Хочется этих ожогов везде — на талии, на спине, на груди, на шее.

— Значит, не будем ждать курьера? — пытаюсь звучать игриво, но слышу как дрожит голос.

— Не будем, — качает он головой, и в этом простом ответе столько спокойной жадности, что у меня перехватывает дыхание.

Следующая секунда — и он подхватывает меня, легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, пальцы сами вплетаются в прохладные, чуть влажные волосы. По позвоночнику пробегает горячая волна., на коже вспыхивают мурашки. Ноги скользят по его бокам и обнимают его бёдра, а его ладони жадно сминают мои ягодицы, и от этого внизу живота мгновенно наливается тяжёлое, сладкое тепло. Сердце стучит уже не в груди — везде, в горле, на запястьях, в висках.

Я не боюсь и не закрываю глаза. Смотрю ему в лицо — близко, очень — вижу, как дёргается кадык, как углубляется ямочка у него на щеке, и изнутри тянет улыбнуться.

— Не уронишь? — шепчу, едва коснувшись губами его губ.

— Только на постель, — отвечает он так же тихо, почти в мои губы, и его тёплое дыхание обжигает сильнее любого вина.