Женя вышла из замка, пробралась сквозь сугробы к лесу. Снег был глубокий, проваливалась по колено, но идти можно. Метель закончилась, оставив после себя тишину и белое покрывало.

Она набрала лапника. Пушистые ветки елей, которые можно разложить под спальником, сделать постель мягче. Охапка за охапкой, таскала в нишу, пока не набрала достаточно. Потом дрова. Сухие ветки, обломки стволов. Собирала всё, что горит, складывала рядом с жаровней.

В лесу нашла куст с ягодами, похожими на шиповник. Мелкие, красные, чуть подмороженные. Женя не была уверена, съедобные ли, но на вкус кисло-сладкие, не горчили. Собрала горсть, засунула в карман.

Вернулась в замок уже под вечер. Руки озябли, щёки горели от мороза, но настроение было приподнятым. Есть лапник, дрова и ягоды, не пир, конечно, но лучше, чем ничего.

Теперь огонь.

Она видела ролики выживальщиков в интернете, которые разжигали огонь трением. Палочка, дощечка, быстрые движения. Просто, если знаешь как.

Женя взяла сухую ветку, заточила край о камень. Нашла плоский обломок дерева, сделала в нём углубление. Положила в углубление сухую траву, мох.

Вставила палочку, зажала между ладонями, начала тереть.

Вниз, вверх, быстрее, быстрее. Ладони горели, пальцы немели, но ничего не происходило.

Она остановилась, передохнула. Попробовала снова.

Потом еще раз.

И опять.

Прошел час, еще один. Руки дрожали от усталости, плечи ныли. Женя рычала сквозь зубы, отказываясь сдаваться.

— Гори, чёрт возьми... гори!

Дым.

Тоненькая струйка поднялась из углубления в дереве. Женя замерла, боясь даже моргнуть, словно один неосторожный взгляд мог спугнуть это робкое чудо. Она склонилась ниже, почти касаясь носом щепок, и осторожно, мягко подула. Дым сгустился, полыхнул крошечной оранжевой точкой, уголек ожил.

— Да! Да, вот так! Хороший мой, давай!

Пламя взвилось, сначала робкое, как лепесток, но потом жадно лизнуло подставленный сухой мох. Женя бережно, дрожащими от напряжения руками, перенесла этот драгоценный комочек жизни в жаровню. Подложила сухую траву, тонкие веточки, заслоняя их ладонями.

Огонь занялся, весело затрещал, перепрыгивая на щепки покрупнее.

Женя отпрянула, глядя на пляшущие языки пламени, и вдруг вскочила на ноги. Восторг, чистый и безумный, ударил в голову, как шампанское.

— У меня получилось! Ты видел?! Получилось!

Эмоции переполняли её, требовали выхода. Одной ей было слишком много этой радости. Женя крутанулась на пятках и, поддавшись неудержимому порыву, кинулась к единственному свидетелю своего триумфа.

Она обхватила статую за талию, крепко, всем телом впечатываясь в жесткий бок, прижалась горячей щекой к ледяной груди, ощущая сквозь куртку твердость его торса.

— Спасибо! — выдохнула она, задрав голову. В свете костра его лицо казалось не таким суровым, тени плясали на скулах, создавая иллюзию улыбки. — Спасибо, что поддерживал. Я одна бы просто сдохла тут от страха.

Она приподнялась на цыпочки, потянулась вверх и, зажмурившись, звонко чмокнула его в холодную каменную щеку.

— Ты лучший в мире, генерал!

Губы обожгло холодом, но это было приятно. Женя рассмеялась, отстраняясь. Её смех, звонкий и живой, эхом отразился от древних стен, пугая вековую тишину. Она хлопнула статую по плечу и вернулась к огню.

Подложила дрова потолще, раздула пламя посильнее. Жар пошёл волнами, согревая замерзшее лицо, пробираясь под одежду, выгоняя страх.

Счастье. Простое, первобытное счастье человека, победившего холод.

* * *

Я застыл внутри льда, оглушенный и ослепленный.

Её прикосновение было подобно удару молнии. Не той, что убивает, а той, что запускает остановившееся сердце. Сначала объятие — крепкое, живое, полное такой искренней радости, что она передалась мне через слои магического камня.

А потом... поцелуй.

Её губы коснулись моей щеки, мягкие, тёплые, живые.

Это длилось мгновение, но я почувствовал всё. Тепло её дыхания на своей коже. Запах дыма и морозной свежести, исходящий от её волос. Вибрацию её смеха, когда она прижалась ко мне.

Долгие века никто не касался меня с такой простотой, с такой искренностью. Без страха, почтения или корысти, просто потому, что ей захотелось разделить со мной свою радость.

"Ты лучший в мире".

Внутри снова что-то дрогнуло. Не лёд, он всё ещё держал крепко. Дрогнула сама душа, привыкшая к вечной мерзлоте одиночества.

Она вернулась к огню, грела руки, улыбалась пламени. А я стоял, всё ещё чувствуя фантомное тепло её губ на своей щеке, и больше всего на свете мне сейчас хотелось перестать быть просто наблюдателем.

Мне захотелось улыбнуться ей в ответ.

* * *

Темнело быстро. Женя сидела на спальнике, разложенном теперь на мягком лапнике, грызла крекер, запивая чаем. Она заварила чайный пакетик и ягоды, найденные днём, в кружке над огнём. Напиток получился терпкий, кисловатый, но горячий, согревающий изнутри.

Огонь в жаровне потрескивал, отбрасывал оранжевые блики на стены. Доски у входа держались крепко, закрывая нишу от холодного воздуха. Теперь здесь было почти уютно.

Женя допила чай, поставила кружку рядом, обняла колени, уставилась в огонь.

— Знаешь, генерал... — Она заговорила тихо, шёпотом. — У меня дома кот остался. Рыжий такой, толстый. Зовут Пуфик. Ужасное имя, я знаю, но он такой пушистый, мягкий, прям как пуфик велюровый.

Рассмеялась, потёрла лицо.

— Надеюсь, мама его покормит, она обещала заходить, пока я в походе. Пуфик без меня скучает, орёт по ночам. Мама, конечно, ворчит, но кормит, добрая она.

Помолчала, глядя в пламя.

— Работаю я... ну, работала... бухгалтером. Скучная офисная профессия, цифры, отчёты. Не очень мне нравится, если честно, каждый день как под копирку. Приходишь, садишься за комп, восемь часов смотришь в Excel, уходишь. И так по кругу. Зарплата мизерная, начальник козёл, коллеги... ладно, коллеги нормальные, но всё равно... тоскливо.

Она подтянула колени к груди, положила на них подбородок.

— Поэтому и решила в поход, думала, поможет. Вырваться из рутины, увидеть что-то новое, почувствовать себя живой. — Усмехнулась горько. — Ну, теперь точно чувствую. Замерзаю в развалинах, пью чай из снега и ягод непонятных, живее некуда.

Огонь щёлкнул, выбросил сноп искр, Женя проводила их взглядом.

— Одиноко мне всегда было, с детства. В школе дразнили за лишний вес, в универе игнорировали. Парни... ну, ты понимаешь. Толстую и некрасивую никто не хочет. Пару раз встречалась с кем-то, но быстро кончалось. Они либо жалели, либо вообще использовали.

Голос дрогнул, она сглотнула, потёрла глаза.

— Самооценка на нуле. Психолог говорила, что работать надо над собой, любить себя. А как? Когда каждый день смотришь в зеркало и видишь... это. Неудачницу, одинокую дуру, которая даже в походе умудрилась заблудиться.

Она замолчала. Повисла тишина. Потом резко встрепенулась, потёрла лицо ладонями.

— Прости, не хотела грузить. Тебе то мои проблемы ни к чему. — Попыталась рассмеяться, но вышло натянуто. — Просто... с тобой легко, хочется поделиться тем, что другим не расскажешь.

Она встала, подкинула дров в огонь. Пламя разгорелось ярче, согревая нишу.

— Спокойной ночи, генерал. Спасибо, что выслушал.

Женя забралась в спальник, свернулась калачиком, закрыла глаза.

Дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, спокойным.

* * *

Я слушал её, не пропуская ни слова.

Раньше, будь я прежним Амариллом, подобная болтовня вызвала бы у меня лишь раздражение. Пустые, мелочные человеческие проблемы. Скучная работа, какой-то кот, обиды на начальство... Я бы счёл это недостойным своего внимания, презрительно скривился бы от этой бытовой суеты. Какое дело бессмертному генералу до "отчетов в Excel", что бы это ни значило, и ворчливых матерей?

Но сейчас я жадно ловил каждую фразу.

Её голос заполнял пустоту, разгонял мертвую тишину замка, которая давила на меня два столетия. И странное дело, чем больше она говорила, тем больше я удивлялся.

Она рассказывала о своем одиночестве. О том, как её дразнили, игнорировали, использовали. "Толстую и некрасивую никто не хочет".

Я смотрел на неё, на мягкие изгибы фигуры, укутанной в объемную одежду, на живое, подвижное лицо, освещенное огнем, на глаза, полные какой-то отчаянной искренности. И не мог понять: неужели люди её мира слепы?

Она была... настоящей, тёплой и открытой.

В отличие от меня.

Я вспомнил свою жизнь до проклятия. Я был идеален по стандартам людей. Высок, строен, красив холодной, правильной, эльфийской красотой. Герой войны, любимец короля. Вокруг меня всегда были толпы: солдаты, придворные, женщины, жаждущие моего внимания.

Но я сам возвел стены вокруг себя. Я отталкивал всех, кто пытался приблизиться. Считал близость слабостью, эмоции — грязью. Я выбрал одиночество добровольно, гордясь своей неприступностью.

А она? Такая жизнелюбивая, нуждающаяся в тепле, тянущаяся к людям, была отвергнута ими. Она не строила стен, их построили вокруг неё другие, заперев её в клетку комплексов и обид.

Какая жестокая ирония.

Мы оба были одиноки. Я — по своей глупости и гордыне. Она — из-за слепоты и жестокости окружающих.

"Неудачница, одинокая дура".

Мне хотелось закричать, разбить лед только для того, чтобы сказать ей, как она ошибается. Ты не неудачница, Женя! Ты разожгла огонь там, где столетиями царил холод. Ты заставила статую чувствовать. Ты храбрее многих моих солдат, потому что не сдалась, заблудившись в чужом мире.

"С тобой легко, хочется поделиться тем, что другим не расскажешь".

Эти слова обожгли сильнее огня. Она доверила мне, немому истукану, свои самые глубокие раны. Потому что я не мог осудить? Или потому, что я был единственным, кто просто... слушал?

Я смотрел, как она спит, свернувшись калачиком в свете угасающего костра. И впервые за двести лет я почувствовал не просто желание защитить. Я почувствовал жгучий стыд за то, кем я был, и бесконечную нежность к этой маленькой, израненной душе, которая свернулась у моих ног.

Спи, Женя. Если бы я мог, я бы забрал твое одиночество себе. У меня его и так на вечность припасено, капля твоего не переполнит чашу, а тебе оно не идет.