На Бора-Бора третьего помощника Морана встречал сердитый и недовольный Топпи.

— Это же ни в какие ворота не лезет, — горько негодовал Топпи. — Свинство какое-то! Если Старик решил перерубить буксир, то позвольте вас спросить: почему он нам этого не сказал?

— Но, Топпи, — сказал Третий успокаивающе, — разве я не объяснял тебе уже полдюжины раз, что шкипер не обрубал эту штуку?

— Не обрубал? Я не смеюсь, Джо Макарони! Думаешь, я не знаю, о чем говорю?

— Да, но это произошло без ведома капитана.

— Тогда я вас спрашиваю: кто это сделал?

— Я тоже не знаю. Кто-то, кто не хотел, чтобы шхуну привели в Папеэте.

— Ага, вы сами признались! Значит, кабель все-таки был обрублен! — Топпи с триумфом вернулся туда, откуда начал. — В любом случае, я больше на ней никуда не пойду.

Конечно, он пошел. Именно его приятель швед Йоргенсон перетащил его обратно по сходне на палубу «Виндрайдера».

Тод немедленно снялся с якоря. Маленькая шхуна оставила Бора-Бору позади и взяла курс на Тайарею, находившуюся в двадцати милях отсюда, со скоростью пять узлов. Хотя официально ею командовал Тод Моран, его помощник Стен самостоятельно управлял небольшим кораблем в спокойных водах между двумя островами.

Это был апрель, начало зимы в Южных морях. Двое молодых людей становились все веселее по мере того, как солнце удалялось севернее. Их жизнерадостность была заразительна.

Швед Йоргенсон отдался работе с энтузиазмом человека, который плавал раньше на парусниках и всегда сожалел об ошибке, перейдя на пароход. Горилла Смит молча выполнял данные ему задания и проводил свободное время на палубе с попугаем, который присоединился к нему, как давно потерянный друг.

— Привет, Джим, — скрипел он каждый раз, взмахивая зелеными крыльями. — Ia orana! Ia orana!

— Что говорит этот малыш? — спросил Топпи Гориллу Смита. — Это какой-то лягушачий диалект?

— Иди к черту! Ридли говорит, что это по-таитянски означает что-то вроде: «Привет. Как дела?» Умная птичка, — признался Смит с усмешкой. — Говорит на двух языках, помимо своего собственного — попугайского.

Топпи же совершенно не обращал внимания на красоту и покой окружающего пространства: глубокую синеву моря, журчание воды вдоль корпуса корабля, шепот ветра в снастях и трогательный вид надутых парусов, продвигавших «Виндрайдер» вперед, к цели.

Ближе к вечеру они уже пробирались сквозь рифы, окружающие Тайарею. Йоргенсон был на корме, управляя рулем, а Стен стоял на носу шхуны, подавая ему команды, направляя судно сложными, замысловатыми курсами. Вместе они провели шхуну через узкий канал в рифе и через лагуну к причалу у старой плантации Стенхоупа Ридли.

На деревянном причале, выступающим далеко за коралловые отмели берега, стояла высокая, мощная фигура туземки.

— Это мадам Диманш! — крикнул Стен. Он дико размахивал руками и громко кричал.

Когда шхуна подошла к причалу, Стен прыгнул на него. Госпожа Диманш немедленно прижала своего любимца к пышной груди. На ней была синяя мантия Матушки Хаббард, которая ниспадала на пол до самых щиколоток. Лучезарная улыбка растекалась по ее темно-коричневому лицу, белые зубы сверкали на солнце, а карие глаза полнились слезами. Какой бы массивной и бесформенной она ни была, она излучала такое обаяние и доброту, что Тода мгновенно потянуло к ней. Пока тройка матросов крепила швартовы, Тод и Стен последовали за пухлой островитянкой по тропинке через кокосовую рощу к дому. Мадам Диманш и Стен оживленно разговаривали на французском, английском и таитянском языках, а скорее на смеси всех этих языков. Тод уловил имена «Виндрайдер», Таити Жак и Тэтчер, которые несколько раз появлялись в словесном водопаде; но, так как иначе, он не мог следить за бурным разговором и предпочел осматривать плантацию, которая когда-то была домом его друга.

Дом напоминал дома других белых людей, которые он видел на Таити и Бора-Бора: длинное низкое бунгало стояло на высоких сваях, а широкая веранда вокруг него была затенена красно-цветущими кустами бугенвиллеи.

По мере приближения к нему все заметнее становился едкий запах сохнущей копры, смешанный с ароматом ванили. Стаи птиц майна прерывали свою непрекращающуюся болтовню и укрывались в ближайшем хлебном дереве. Над всем лежала печать глубокого покоя старомодного островного жилища.

Войдя на огражденную легкими перилами веранду, мадам Диманш опустилась в прочное широкое кресло и помахала пальмовым листом, чтобы охладиться. С обеспокоенным выражением лица она расспрашивала Стена, все ли с ним в порядке? Научился ли он чему-нибудь полезному в той странной школе? И действительно ли он путешествовал на поезде? Видел ли он настоящий лифт? Как? Mon Dieu! Он поднялся на лифте на пятьдесят этажей? Ах, какая глупость!

— Успокойся, пожалуйста, — попросил Стен, широко улыбаясь. — Это было намного безопаснее, чем путешествие, которое я совершил вскоре после этого на самолете.

— На самолете?

Мадам Диманш подняла глаза к небу. Казалось, она задыхалась, стала быстрее обмахиваться веером, ее огромное тело задрожало.

— О, я тебя расстроил! — печально воскликнул Стен.

— Ничего страшного, mon enfant.[25] — Она пригладила свои блестящие черные волосы толстой рукой. — Это просто волнение. Мне уже лучше.

Она быстро взглянула на Тода:

— Тысяча извинений, monsieur Моран. Я забыла, что у нас гость. Ну, тогда… Я устрою праздник: туземное угощение, которое так любит Стен, приготовленное в земле, monsieur, по-таитянски: хлебное дерево, жареный поросенок, бонита, осьминог, краб, таро, банановый poi...

— Остановись, я тебя умоляю, — прервал ее Стен. — От твоих слов у меня потекли слюнки, и мне стало казаться, что я ничего не ел уже два года. Но, пожалуйста, сменим тему. Я хочу поговорить с тобой об отце.

— Твоем отце? Как! Ты его не видел?

— Где… где он? Ты знаешь?

Глубокие карие глаза мадам Диманш озорно сверкнули:

—Certainement. Он сейчас в Папеэте.

— Но Коркери сказал, что он уплыл на «Виндрайдере».

— Какая же он свинья! Негодяй! — С уст мадам Диманш слетали подобные эпитеты с такой горячностью, что Тод почти окаменел от изумления.

— Он лжет, как обычно, — уже более спокойно выкрикнула она, а затем на мгновение задумалась. — Может быть, твой отец считает его достойным доверия, а?

Стен наклонился вперед в кресле. Выражение его лица было чрезвычайно напряженным.

— Что ты имеешь в виду?

Ее голос понизился до таинственного шепота:

— Правда в том, что Коркери изменяет твоему отцу, и я сказала это ему несколько месяцев назад, но он не захотел меня слушать. Твой отец долгое время болел, лежал в больнице Папеэте. Нет, mon enfant, он этого не писал тебе — не хотел, чтобы ты беспокоился. — Мадам Диманш сделала паузу, как будто хотела дать своим слушателям время усвоить эту новость. — Ты все понял?

Стен покачал головой:

— Нет. Я не понимаю, как Коркери мог обмануть отца так, что тот этого не заметил.

— Тогда слушай. Я объясню. — Мадам Диманш отложила веер. — Спустя некоторое время после того, как ты уехал в Америку, твой отец заболел. Сильно заболел, mon enfant. Он был вынужден на три месяца лечь в больницу в Папеэте. Когда он вышел из больницы, то вернулся в Тайарею для дальнейшего выздоровления и оставался здесь на одиннадцать или двенадцать месяцев, поручив вести все свои личные дела и дела компании на Таити этому Коркери. Я часто разговаривала с твоим отцом. Я говорила: «Сэр, как вы позволяете этому человеку заниматься вашими делами? Я не доверяю ему ни на миллиметр». Но твой отец всегда отвечал: «Ах, мадам, разве он не американец? И разве я не американец? Я ему доверяю». Но это потому, что твой отец нездоров, я знаю. Затем, когда к нему, наконец, возвратились силы, он отправился в Папеэте и обнаружил, что я была права, но было уже слишком поздно. Коркери сделал свое дело. Мошенник!

—  Что тогда сделал отец?

Толстые губы мадам Зонтаг изогнулись в улыбке:

— Я все тебе расскажу в свое время, mon enfant.

Она кокетливо взглянула на Тода.

— У таитян есть поговорка, monsieur, согласно которой история без конца подобна рыбе без хвоста. Никогда, никогда бы я не приготовила такую ​​рыбу! — Она несколько раз энергично постучала по полу босыми ногами, а затем продолжила: — Коркери посоветовал твоему отцу уехать ради его здоровья. А твой отец вел себя так, будто внимательно прислушивается. Он сообщил этому Коркери, что хочет поехать в Европу к хорошему врачу. Он не дал ему заметить, что он снова здоров, как раньше. Итак, мсье Ридли сделал вид, что уходит на корабле в Нумеа, на Мадагаскар и в Марсель, — но прежде чем корабль вышел из лагуны, он выскользнул на берег и тайно возвратился в Тайарею на «Аваруа». «Мадам, — сказал он, — я скоро поеду в Папеэте и присмотрю за этим человеком, которому я доверял. Я буду за ним наблюдать, а этот Коркери даже не заметит, что я здесь». — Она замолчала и, взяв веер, драматично помахал им в воздухе. —  Да, это были его истинные слова!

— Значит, мистер Ридли в Папеэте? — удивленно воскликнул Тод.

Мадам Диманш кивнула:

— Так и есть. Но где он прячется, я тоже не знаю. Много раз я приезжала на Таити, чтобы навестить свою дочь и десять маленьких внуков, но monsieur Ридли не видела ни разу.

— Так как же случилось, — спросил Тод, — что и Коркери, и судовой журнал шхуны сообщают, что мистер Ридли находился на борту «Виндрайдера» двенадцатого апреля? Он был здесь с шестого по двенадцатое апреля?

— Вы имеете в виду этот месяц? — Мадам Диманш удивленно подняла глаза. — Нет, monsieur, его здесь не было. Однажды утром, много дней назад — наверное, десять-пятнадцать — «Виндрайдер» пришвартовался к нашему причалу, но его привели Пьер и несколько таитян. Они сказали мне, что собираются торговать на Бора-Бора и других островах.

Тод многозначительно посмотрел на своего друга:

— Значит, ты был прав, что последняя запись в судовом журнале оказалась подделкой. Коркери, должно быть, написал это еще до того, как шхуна покинула Папеэте. Пьер, вероятно, тогда получил какие-то приказания, которые он либо выполнил, либо напутал.

Тон Стена был одновременно задумчивым и целеустремленным, когда он задал своей старой няньке еще один вопрос:

— Ты слышала что-нибудь о monsieur Коркери? Какие-нибудь слухи, людскую болтовню?

— О, на рыночной площади и в кафе в Папеэте много болтовни, мой Стен. Я слышала, он становится богатым, очень богатым. Я слышала, он рассказал некоторым людям, что monsieur Ридли продал ему половину акций своего бизнеса. Ах, это ложь! Он сам делает бумаги и сам пишет в них, а потом утверждает, что это почерк твоего отца.

Глаза Стена заблестели:

— Так ты думаешь, что Коркери подделал документы?

Госпожа Диманш выразительно покачала головой:

— Именно так! Я слышала, как это сказал твой отец. Я также слышала, как он говорит, что чувствует себя обязанным написать в Америку... как ты его называешь, мой Стен? — человека, который изучит эти документы и докажет…

— Эксперт по почерку? Графолог?

— Именно эти слова он произнес! Да, твой отец не глупый.

— Можете ли вы предположить, мадам, — вмешался Тод, — откуда Коркери взял все свои деньги?

Женщина пожала плечами:

— Он торгует с островами.

— Значит, он зарабатывает деньги на торговле?

Толстая рука мадам Диманш стиснула ручку веера, и она снова начала обмахиваться.

— Ну, за последние несколько месяцев он не заработал денег. Ни разу с тех пор, как застрелили Таити Жака. — Она обвиняюще подняла глаза. — Ах, этот негодяй, этот Коркери! Он позволил американскому другу застрелить Жака, и теперь все таитяне говорят, что «Виндрайдер» — плохой корабль.

— Вы знаете того типа, который застрелил Таити Жака?

— Нет, но я слышала, что это monsieur Тэтчер, который живет недалеко от Папеэте, в Тауноа.

Тод очень тщательно обдумывал вопрос, который хотел задать следующим. Наконец он сказал:

— Если Коркери больше не зарабатывал денег в этих торговых поездках, зачем он тогда отправил «Виндрайдера» в плавание?

— Потому что это единственная шхуна, которая ему еще принадлежит. «Тайарея» сгорела дотла со всем грузом. Все потеряно.

Стен быстро взглянул на нее:

— А «Виндфлауэр»?

— Она утонула. Да, Коркери очень не повезло. Его грузы сгорели; его шхуны утонули. Ах, он губит дело твоего отца.

Тод беспокойно поднялся со стула и зашагал по крыльцу.

— Странно, — пробормотал он. — Кажется, тут что-то не так.

— Странно? — ответила коричневая островитянка. — Мсье, это tupapau[26].

Тод обернулся. И снова это слово — тупапау.

Ему пришло в голову, что во всех таких потерях туземцы обвиняли злого духа. Кроме него, они не спрашивали ни с себя, ни с судьбы, ни с обстоятельств. Однако его не удалось так легко удовлетворить. С вопросом на устах он подошел ближе.

— Коркери часто бывал здесь?

— Только время от времени, monsieur.

Внезапно Стен тоже заинтересовался.

— Зачем он сюда приходил?

— Не знаю. Он говорил посмотреть, как все тут происходит. Может быть, еще и копру собирал. Но обычно этим занимался Пьер.

— А кто такой Пьер? — спросил Стен.

— Полукровка с Роротонги, которого Коркери нанял управлять «Виндрайдером». Ах, этот Пьер плохой человек, я могу это точно сказать. — Она вдруг замолчала и оглянулась, словно ожидая увидеть в дверях привидение. Только когда призрак не появился, она продолжила тихим голосом:

— Слушайте. Всякий раз, когда Коркери приезжает на остров, он направляется внутрь острова, к горам.

— К горам, — повторил Стен. — Зачем? Там нет ничего, кроме джунглей.

Черные брови мадам Диманш поднялись.

— Ах, это именно то, о чем и я себя спрашиваю! Приносил ли он оттуда дикие бананы, апельсины или feis? Нет. Так зачем же он туда ходит?

— Должно быть, у него есть какая-то причина, — размышлял Стен. — Там ведь даже деревни нет.

Женщина наклонилась вперед.

— Ты забыл, мой мальчик, что на защищенном от ветра склоне горы Сент-Илер находится marae.

— Что это? — спросил Тод, видя, что его друг молчит.

Стен подошел к краю веранды, повернул лицо в вглубь острова и указал на гору, поднимающуюся к небу в самом центре острова.

— Эта гора, — объяснил он, — в давние времена была вулканом. Легенда гласит, что здесь жил древний бог огня. Весь остров Тайарея был священным местом для ранних таитян, местом поклонения божеству. А у подножья этой горы стоит древний жертвенник, называемый Мараэ.

— И зачем туда ходить Коркери? — спросил Тод.

Госпожа Диманш вмешалась торжественным тоном:

— Таитяне в наши дни туда не ходят, потому что боги наших отцов разгневаны тем, monsieur, что мы забыли их и теперь молимся в церкви в Папеэте вместе с миссионерами.

— Но ты уверена, — спросил Стен, подходя к ее креслу, — что Коркери ходит к этому marae? 

Она кивнула с предельной решимостью:

— Я знаю. Слушайте. Однажды вечером я стала следить за этим Коркери. Я подумала: «Ну, почему ты всегда ходишь сюда, в джунгли, где живут только дикие свиньи и птицы майна?» И я последовала за ним. Коркери шел вдоль берега, пока не подошел к старому военному каналу, где воины когда-то прятали свои вака[27]. Оттуда Коркери повернул вглубь страны, к мараэ. Я видела его своими собственными глазами. — Быстрым движением правой руки мадам Диманш начертила крест. — Я быстро побежала домой. Не люблю этот район.

— Стен! — решительно произнес Тод.

Юноша удивленно повернулся к нему:

— Да?

— Ты знаешь дорогу к этому marae?

— Естественно. Но там от алтаря ничего не осталось, кроме каменной платформы. Все фигуры исчезли.

— Неважно, — решил Тод, — мы пойдем и разберемся.

— Нет-нет! — Островитянка с поразительной быстротой подняла свое тучное тело из лежачего положения. Ее лицо выражало глубокую озабоченность. — Нет, monsieur. Я запрещаю! Вам не надо туда идти. Это небезопасно.

Тод презрительно махнул рукой:

— Небезопасно? Почему так?

— Потому что вы никогда не вернетесь, monsieur.

— Ерунда! — сказал Стен, улыбаясь. — Мадам Диманш, нам нечего бояться таитянских богов. Мы же не бросали их ради чужих храмов! — И, повернувшись к Тоду: — Да, mon ami, нам пора идти.

Женщина медленно протянула толстую рук и похлопала юношу по плечу. Этот жест был почти нежным.

— Послушай, mon enfant. Ты мне не веришь, да? Я... мои слова правдивы. Прошлым летом один из собирателей копры тоже заинтересовался. Говорил, что ему нужно пойти посмотреть это мараэ, он так много о нем слышал. Я отговаривала его, но он настоял на своем. Voilà![28] Он не вернулся.

— Что ты имеешь в виду?

Стен казался ошеломленным, а Тод зачарованно наблюдал за напряженным выражением лица женщины.

— Ты же веришь мне, да? Этот человек никогда не вернулся. Тогда его друг пошел посмотреть, что случилось. — Голос мадам Диманш понизился до театрального шепота.  — Ах, diable! С ним случилось то же самое. Они оба исчезли, вот так-то!

Она громко щелкнула пальцами. Тод вздрогнул, им овладело мрачное предчувствие. В искренности ее слов не оставалось сомнений. Значит, таинственный, спрятанный в джунглях алтарь опасен? Даже для них обоих, которые не верили в богов и дьяволов Таити? Он коротко и насмешливо рассмеялся.

— Мы будем осторожны, мадам Диманш, — поспешил уверить он в первую очередь самого себя. — Знаете, на «Виндрайдере» есть пистолет. Я возьму его с собой.

— Но молодой Стен не должен сопровождать вас, monsieur. Не он!

— Не упрямься! — ласково возразил Стен. Он погладил ладонью одну из ее толстых загорелых рук. — Конечно, я пойду с ним.

—Sacre tonnerre![29] — воскликнула старуха. — Вы оба сумасшедшие?

— Ну-ну, успокойся, — попросил Стен. — Как насчет пиршества, которое ты нам обещала?

Госпоже Диманш очень хотелось отвлечь их.

— Хорошо. Располагайтесь здесь. Дайте мне три-четыре часа, и пиршество будет готово.

Тод улыбнулся:

— Пусть оно будет готово к нашему возвращению.

— Да поможет нам добрый Господь! — Мадам Диманш закатила глаза, затем упала обратно в кресло, первые слезы покатились по ее высоким скулам. Потеряв дар речи от огорчения, она закрыла лицо руками. И когда двое молодых людей попрощались и пошли своей дорогой, она так и осталась сидеть на прежнем месте.