Раннее утро. Старый домик на окраине пригорода Лос-Анджелеса. Ничего особенного — одноэтажный, с покосившейся верандой, ставнями с облупленной краской и заросшим густым бурьяном двориком, в котором стояли две потрепанных машины. За домом тянулся большой пустырь, дальше за ним, склады и темные коробки каких-то мастерских. Место отдаленное и глухое, как раз для тех, кто не хочет, чтобы их лишний раз видели. Это дом тетки Пеппе, о котором никто не знает. Он достался ему пару лет назад, после смерти тетки.
Доктор Мануэль — плотный мексиканец лет пятидесяти с усталым лицом и большими залысинами, как раз заканончил перевязку. Педро лежал на продавленном диване у стены, бледный как мел, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Его правое плечо было туго забинтовано, на щеке и под глазом расползлись багровые пятна гематом, губы потрескались. Он уже пришел в себя, после извлечения пули, но выглядел не лучшим образом.
Мануэль убрал окровавленную марлю в эмалированный тазик стоявший рядом на стуле, всполоснул руки в другом тазу с чистой в водой, вытер их полотенцем и посмотрел сначала на меня, потом на Педро.
— Bala salió limpia. La suerte todavía no lo ha dejado (Пуля вышла чисто. Удача его еще не покинула.) — Он кивнул на плечо раненого. — Ему еще повезло. Кость вроде цела. Но если начнется жар, пойдет дурной запах, рана покраснеет и вздуется — тогда будет плохо.
— Надеюсь, что до этого не дойдет — отвечаю я и спрашиваю. — Сколько ему лежать?
— Пару недель покоя и будет как новый. — ответил Мануэль и покосившись на скривившегося Педро тут же добавил. — Но я вижу по вашим рожам, что у вас нет пары недель. Значит, хотя бы два-три дня соблюдать постельный режим. А после этого пару недель просто поберечься. Иначе откроется рана, и этот muchacho (парень) просто истечет кровью.
Педро попытался усмехнуться, но вышло у него не очень.
— Ya escuchaste, cabrón. (Ты слышал, козел.) — пробормотал он, глядя на меня мутными от боли глазами. — Я теперь бесполезный инвалид в нашей команде.
Мануэль ткнул его пальцем в лоб.
— Дубина. Ты сейчас не бесполезный и не инвалид. Самое главное, что ты живой, но тебе нужен покой. И если ты хочешь, чтобы все было в порядке, прислушайся к моим советам.
Он собрал свои инструменты разложенные на столе в старую кожаную сумку, и снова обратился ко мне:
— Ему нужна вода, еда, антибиотики по списку, что я оставил. И самое главное — нужен полный покой. Хотя бы три дня. Не давайте ему пить много сразу. И не давайте вставать без нужды.
— Понял.
Мануэль кивнул, забрал деньги, которые я сунул ему в ладонь, и ушел через заднюю дверь, не прощаясь.
Пеппе стоял у окна, чуть отдернув край занавески и наблюдал за окрестностями. Чало сидел на перевернутом ящике у стола и тщательно чистил ногтем большого пальца засохшую грязь с рукояти пистолета. Оба выглядели уставшими и немного взвинченными. Обращаюсь к ним.
— Нам нужно разведать обстановку после вчерашних событий. Проскочите вдвоем в город. Там возьмете воду, еду и лекарства по рецепту, что дал врач. Заодно пробейте, что творится на районе. Только никаких разговоров о том, что было, даже со своими. Мы не можем быть уверенными, что кто-то из наших не стучит Игнасио. Лучше вообще не общайтесь пока ни с кем. Только сначала купите все, что нужно, а потом разведайте обстановку. Если увидите что-то подозрительное — сразу назад. Только обязательно проверьтесь на слежку.
Пеппе кивнул.
— ¿Y si vemos a gente de Ignacio? (А если мы увидим людей Игнасио?)
— Просто проезжайте мимо. Если у них возникнут к вам вопросы, вы не в курсе произошедшего и всю ночь резались в карты. — Отвечаю ему.
Чало поднялся с ящика.
— ¿Y si nos siguen? (А если нам сядут на «хвост»?)
— Покрутитесь по району. Проверитесь дважды. Ни в коем случае не тащите «хвост» сюда. Если что не так — отваливайтесь и ложитесь на дно до темноты. Ждите там, где я вас нашел. Если вы не появитесь я позвоню из автомата как стемнеет.
Они переглянулись. Пеппе первым сунул револьвер за пояс, Чало проверил магазин пистолета и спрятал его под куртку.
— Volvemos rápido. (Вернемся быстро.) — сказал Пеппе.
— Не торопитесь, лучше сделайте все как надо, — покачал головой я и добавил. — Когда подъедете сюда обратно стукните по металлу два раза, чтобы мы знали, что это вы. Ответ — один удар. Тогда все в порядке, нет ответа, уходите и больше здесь не появляйтесь.
Они ушли. Через минуту за домом мягко завелась машина, потом звук мотора быстро стих вдали. Мы остались вдвоем. Педро лежал на диване, тяжело дыша и безучастно глядя в потолок. Потом он повернул голову ко мне и хрипло сказал.
— Ты меня вытащил. Я это помню. Не все… кусками… Но помню. — Он сглотнул. — Gracias. (Спасибо.)
Я промолчал, подтянул стул и сел рядом. Педро с трудом усмехнулся разбитыми губами.
— La neta, ya estaba seguro que no vendrías. (Честно говоря, я был уверен, что ты не придешь.) — Он закрыл глаза на секунду, потом снова открыл. — Когда в башку кровь ударила, я уже с давно умершей матерью разговаривать начал… и с Хулио…
— Мы пришли.
— Да. — Педро помолчал. — И теперь, клянусь, я сам убью Игнасио. Собственными руками. Разрежу его на куски, как…
— Olvídate de Ignacio por ahora. (Забудь пока про Игнасио.) — резко обрываю его.
Он замолк и непонимающе уставился на меня.
— ¿Qué (Что?)
— Я сказал, забудь пока про него. Плевать на этого придурка. Нам сейчас важен товар. — говорю размеренно, буквально вдалбливая слова в голову Педро — После смерти Аугусто у нас больше нет человека от картеля. Нет крыши. Нет помощи. Нет никого, кто приедет и решит все за нас. Остались только ты и я. И время, которого почти нет.
Педро несколько секунд смотрел на меня, переваривая. Потом мрачно спросил:
— Сколько у нас осталось?
— Шесть дней. — отвечаю ему. — Уже шесть. Пока мы таскались по этим крысиным норам, время шло. Дон Альберто не будет ждать вечно.
Услышав это имя, Педро заметно побледнел, хотя казалось, что бледнеть ему уже некуда.
— Эрнеста… — выдохнул он.
— Да. — киваю. — И Паулина.
Он отвел глаза. Несколько секунд в комнате было слышно только его дыхание и далекий лай собак.
— Mañana me levanto. (Завтра я встану.) — упрямо сказал он наконец. — Отлежусь до утра и встану. Может, драться не смогу, но ходить уже смогу точно. Мы продолжим искать. Остались еще точки Габриэля…
Я смотрел на него молча, пока он не затих сам.
— No. (Нет.)
Педро нахмурился.
— Что — нет?
— Нет никаких точек, которые нас спасут. — Говорю, не повышая голоса. — Мы оба это уже поняли. Просто ты еще боишься произнести это вслух. Везде, где мог быть товар мы уже искали. Осталось еще пара не осмотренных точек, но Игнасио теперь нас там будет ждать. Я считаю, что искать там бессмысленно. Если сумка и уцелела, то она может находиться только в одном месте…
Педро, поняв мысль, смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— В парке… — прошептал он.
— Да. В трейлерном парке.
Он закрыл лицо здоровой рукой.
—¡Madre de Dios!.. (Матерь Божья!..)
— Поэтому у нас один реальный шанс. — Я чуть подался вперед. — Вернуться туда. Но не так, как в прошлый раз. Не наскоком и не вслепую. Сначала нужно подготовиться. Придумать, как выманить оттуда копов, или хотя бы на время оттянуть их внимание от пожарища. А потом зайти и быстро проверить места где мог спрятать сумку Габриэль.
Педро долго молчал. Потом убрал руку от лица.
— Да… — сказал он хрипло. — Да, наверное, ты прав. Если он и спрятал сумку, то, скорее всего, там. Он ведь из-за чего-то рванул в парк той ночью, хотя уже ждал удар…
Педро судорожно сглотнул и продолжил.
— Иначе бы он не полез туда сам. И не остался бы ждать, когда началась заваруха, а просто смылся бы.
— Exacto. (Точно.) — киваю, подтверждая его слова и спрашиваю его. — Как Насчет Пеппе и Чало? На них можно рассчитывать?
Педро нахмурился, но ответил сразу:
— На них можно положиться. Они мои приятели с юности. Пеппе туповат, но верный. Чало… Чало вообще за своих пойдет в огонь. — Он покосился на дверь, за которой недавно ушли оба. — После того, как ты вытащил меня, они тебе тоже верят. Не так как мне. Но уже верят.
— Bueno. (Хорошо.)
Я кивнул. Педро внимательно смотрел на меня, будто ждал, что я скажу дальше. Я выдержал короткую паузу, потом спросил:
— Эрнеста… Насколько далеко ты готов зайти ради нее?
Он ответил сразу, даже не задумываясь:
— Hasta el final. (До конца.)
— Это не ответ.
Педро дернулся, зло, будто его задели за живое.
— Я же сказал: до конца. — Он перевел дыхание. — Она у меня одна осталась. Больше никого нет. Ни отца, ни матери, ни Хулио… ни Хосе… вообще никого. Только Эрнеста. Если надо — я сдохну за нее. ¿Eso querías oír? (Это ты хотел услышать?)
— Почти, — отвечаю. — Я хотел понять, не сдашь ли ты назад, когда станет по-настоящему горячо и страшно.
Он зло оскалился разбитыми губами.
— Ты еще не понял, да? Мне уже страшно. Было страшно в ту ночь в парке. Было страшно, когда меня тащили к Игнасио. Было страшно, когда кровь ударила в голову там, в подвале. Мне и сейчас страшно. — Он сжал пальцы в кулак и тут же поморщился от боли в плече. — Но, если я лягу и буду ждать, что другие все решат за меня, Эрнесту убьют. Так какая мне разница, страшно или нет? Я пойду до конца.
Я задумчиво смотрел на него. Похоже, впервые за все это время он говорил со мной по-настоящему честно.
— Тогда слушай дальше, — говорю ему.
Педро насторожился.
— Если в парке мы не найдем сумку, у нас останется только один выход…
Он уже понял, что ему не понравится то, что услышит. Это было видно по глазам.
— ¿Cuál? (Какой?) — спросил он тихо.
— Вернуться обратно в Синалоа, в горы Сьерра-Мадре. — отвечаю ему. — И забрать Паулину и Эрнесту силой.
Несколько секунд он просто смотрел на меня, будто не понял слов. Потом в его лице проступил настоящий ужас.
— ¡No! (Нет!) — выдохнул он. — Нет! Ты не понимаешь.
Он попытался приподняться на локте, но не смог и зло дернулся.
— Ты вообще не понимаешь, что такое картель. Игнасио — это дурак, собака, мелкий шакал. Картель — совсем другое. Там за косяк режут всю семью. Там за предательство не убивают сразу, а… — Он осекся, сглотнул. — У нас ничего не выйдет.
— А разве Игнасио был не опасен? — спокойно спрашиваю его. — Ты же сам, еще недавно, висел у него в подвале вниз головой и ждал смерти. И все же, мы тебя оттуда вытащили.
— ¡No es lo mismo! (Это не одно и то же!)
— Конечно, не одно. — соглашаюсь. — Картель сильнее. Страшнее. Умнее. И именно поэтому там никто нас не пожалеет. Ни тебя. Ни меня. Ни Эрнесту. Ни Паулину.
Я чуть наклонился к нему.
— Так что выбирай. Или мы делаем все, что можем, до конца. Или уже сейчас можно лечь и тихо подохнуть, успокаивая себя тем, что враг был слишком страшный.
Педро смотрел на меня, со злостью. Но мне было наплевать на его злость поэтому я продолжил.
— Лучше сдохнуть в неудачной попытке вытащить своих, чем потом всю жизнь быть трусливым койотом, который бросил свою кровь и убежал в кусты. Ты и сам это знаешь.
Он зажмурился, будто мои слова ударили его сильнее, чем допрос у Игнасио. Несколько секунд молчал. Потом медленно открыл глаза. В них уже не было прежней растерянности. Только мрачная решимость.
— Voy. (Пойду.) — сказал он хрипло. — Если в парке не найдем сумку, я пойду вместе с тобой в Синалоа. Hasta el mismo infierno. (Хоть в самое пекло.) Клянусь своей жизнью!
Он криво усмехнулся и добавил.
— Тем более, она теперь и так не очень дорого стоит.
Я кивнул.
— Ahora sí hablas como hombre. (Вот теперь ты говоришь как мужчина.)
Он хотел что-то еще ответить, но я поднял руку.
— Cállate y quédate quieto. (Заткнись и лежи спокойно.)
— Что?
— Лежи, говорю. И расслабься.
Я пересел ближе, аккуратно взял его за запястье раненой руки, потом положил ладонь ему на грудь чуть ниже ключицы, ближе к раненому плечу.
— No te muevas. (Не дергайся.)
Закрываю глаза, выравниваю дыхание и начинаю разгонять внутри тела знакомое тепло. Сначала медленно. Как всегда. Собрал теплый пульсирующий шар в животе, потом повел поток вверх через позвоночник, потом в плечи и вниз по рукам и в ладони которые нагрелись и тоже начали пульсировать.
— ¡Qué carajo!.. (Что за черт!..) — удивлено прошептал Педро.
Его тело было горячим, напряженным. Я мягко, но настойчиво продавливал это напряжение, потоком ци. Поток пошел в сторону плеча — туда, где была рана, где его воспаленная плоть пульсировала тупой тяжелой болью.
Педро шумно втянул воздух.
— Я чувствую… — потрясенно прошептал он.
— Молчи. — шиплю ему сквозь зубы.
Он замолчал. Прошло, наверное, минуты три. Или пять. В такие моменты время всегда течет иначе. Я продолжал гнать поток сквозь руки ему в плечо.
— ¡Puta madre!.. — очень тихо прошептал Педро. — У меня будто… будто огонь идет по руке… и в плече… как будто там что-то шевелится…
Я не ответил. Продолжал держать поток, чувствуя, что его тело само начинает принимать мою «ци» и подстраиваться под нее. Прогоняя голубой поток по раненой руке, я вымывал черноту из его плеча. Потом наступила очередь золотистого потока… Время потеряло значение. Только дыхание, поток «ци», вливающийся в медленно пульсирующий золотой кокон, обернувшийся вокруг уменьшающейся черноты на месте раны.
Наконец, я убрал руки и открыл глаза. Педро смотрел на меня так, будто видел впервые. Во взгляде его теперь было все сразу: благодарность, страх, почти детская вера и то самое суеверное восхищение, которое бывает у людей, когда они сталкиваются с тем, чего не могут объяснить.
— Ты… — выдохнул он. — Eres brujo de verdad… (Ты и правда колдун…)
— Я просто умею кое-что, чего не умеешь ты. — спокойно отвечаю ему.
Он покачал головой, не сводя с меня глаз.
— Нет, gringo… — прошептал он. — Нет. Это не «кое-что». Я же сам чувствовал. Как будто через меня что-то прошло… Это как река, или как огонь…
Он сглотнул и вдруг очень серьезно добавил:
— Я пойду за тобой. Куда скажешь. Хоть в парк. Хоть в Синалоа. Потому что, теперь я точно знаю — ты не такой, как все.
Я усмехнулся.
— Очень на это надеюсь. А теперь просто поспи.
Педро, измученный болью от раны, перевязкой и моим лечением, быстро провалился в тяжелый сон. Лицо у него все еще оставалось страшным, распухшим и побитым, но дыхание уже выровнялось, а лоб не был таким горячим, как еще час назад.
Я посидел рядом еще пару минут, слушая, как он дышит. Потом встал, подошел к окну и осторожно отодвинул край выцветшей занавески.
Во дворе никого. За покосившимся сараем качалась сухая трава. Дальше тянулся пустырь, за ним — мрачные коробки складов и мастерских, большинство из которых к вечеру наглухо запирались и словно вымирали.
Теперь слишком много завязано на времени. Аугусто мертв. Игнасио уже знает про сумку. Думаю, что ФБР и ЦРУ не оставили моих поисков и на меня, как минимум разосланы ориентировки и стоят сторожки. Итальянцы от Дино Марчелло тоже не отстанут. Слишком сильно я их пощипал мимоходом. Значит, пока Педро лежит и восстанавливается, нужно сделать то, на что потом может не хватить времени.
Я еще раз посмотрел на спящего мексиканца, потом тихо вышел в соседнюю комнату. На столе, среди пустых бутылок, бинтов, и остатков еды, лежал мой бумажник, с правами на имя Хесуса Рамиреса, ключи от машины и маленький курносый револьвер Colt Detective Special. Все это быстро перекочевало по моим карманам.
Перед уходом я зашел к Педро снова. Тот открыл глаза почти сразу — видно, спал вполглаза, по-волчьи, как все, кто слишком долго живет жизнью полной опасности.
— ¿Te vas? (Уходишь?) — выдохнул он хрипло.
— Да.
Он попытался повернуться, но поморщился и замер.
— ¿A dónde? (Куда?)
— Нужно кое-что подготовить для нашего мероприятия. Нам нужны деньги, оружие, снаряжение. Пока поеду за деньгами. — отвечаю ему вполголоса. — Полежи. Пеппе и Чало скоро вернутся. Если спросят — скажешь, что я уехал по делу и скоро вернусь. Но без подробностей.
Педро пристально посмотрел на меня еще немного мутным, но уже более осмысленным взглядом.
— ¿De verdad vas a volver? (Ты правда вернешься?)
— Правда.
Он несколько секунд помолчал, потом слабо кивнул.
— Bueno… (Хорошо…) — выдохнул он. — Если деньги будут, то с оружием проблем не возникнет. У меня есть выходы на нужных людей.
— Это хорошие новости. — Киваю и чуть наклоняюсь к нему. — Пока меня нет, никому не рассказывай лишнего. Для Пеппе и Чало пока есть только одна задача — помочь нам дожать историю с товаром картеля. Все остальное потом, если сумки стоваром не окажется в парке.
Педро опять кивнул.
— Entiendo. Ni una palabra. (Понимаю. Ни слова.)
— Хорошо. Тогда спи.
Он еще что-то хотел сказать, но я уже вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Из дома я уходил как Хесус Рамирес — смуглый, усатый, малоприметный мексиканец лет тридцати с небольшим. Та же неприметная куртка, та же походка, та же слегка сутулая спина человека, который с детства привык прятать глаза и не лезть в чужие дела.
Машину я не гнал. Выехал спокойно, сделал пару поворотов по району, потом ушел в сторону жилых кварталов, где днем и ближе к вечеру улицы были забиты машинами, детьми, собаками и развозчиками еды. Там же впервые проверился. Один круг, второй, магазин, короткая остановка у автомата с газетами, снова движение, потом еще один крюк через параллельную улицу. Ничего. Ни повторяющихся машин, ни чужого внимания. Но этого было мало.
Я увел машину дальше, в сторону старого мотеля, где меня несколько дней назад гримировал Элвис. Хозяйка, жующая резинку толстуха с крашеными волосами, на меня даже не посмотрела. Ей было все равно, кто ты и сколько раз в неделю меняешь женщин, машины или имена — пока платишь наличными и не тащишь за собой полицию.
Комната мне досталась та же: узкая кровать, шумный кондиционер, мутное зеркало и лампа, под которой любой человек выглядел как покойник, забытый в морге. Именно это мне и было нужно.
Заперев дверь, я подошел к умывальнику и несколько секунд просто смотрел на свое отражение. Чужое лицо за последние дни стало почти привычным. Усики. Горбинка. чуть иные скулы. Подтянутые уголки глаз. Ни Сергей Королев, ни Юра Костылев. Просто Хесус — один из тысяч обитающих в этом городе.
— Ну что, amigo, — пробормотал я себе под нос. — Пожил немного и хватит.
Смывать грим пришлось долго и осторожно. Кожа под ним взмокла, устала и местами уже ощутимо горела. Когда сошли последние остатки темного тона, клея и краски, я увидел в зеркале свое настоящее лицо — осунувшееся, с красными прожилками в глазах. Словно за эти несколько дней я не просто носил чужую рожу, а действительно успел побыть кем-то другим.
Лицо. Нужно дать коже передышку хотя бы на несколько часов. Я умылся холодной водой, выпил таблетку от аллергии, лег поверх покрывала и сам не заметил, как вырубился на пару часов.
Проснулся резко, как от толчка. Комната была все такой же паршивой, но голова стала намного яснее. Кожа на лице перестала чесаться, глаза тоже немного отошли. Часы показывали, что времени у меня еще достаточно — до сумерек я успевал съездить за деньгами и вернуться обратно в город, не залезая в ночную глушь парка наобум.
Я поднялся, натянул чистую рубашку, бейсболку, темные очки. Лицо теперь было без грима, но под козырьком и очками, меня все равно трудно узнать. Теперь я снова Санчо Гомес, с документами на свое настоящее лицо, которые дал мне Габриэль перед тем как мы с Паулиной уехали из трейлерного парка. Таких в как я Лос-Анджелесе сотни тысяч.
Дорога до заповедника «Los Padres National Forest», где я зарыл вторую часть своих денег, заняла почти два часа. Чем дальше я уходил от портовых кварталов, тем спокойней становилось внутри. Вскоре я выехал загород. Мимо мелькали холмы, редкие заправки, мотели для туристов, старые пикапы на обочинах и длинные, слегка пыльные дороги, уходящие наверх к сухим склонам.
Машину я оставил на дальней стоянке у тропы, где в это время никого уже не было. Немногочисленные туристы ближе к вечеру обычно сворачивались и уезжали вниз, а рейнджеры в таких местах не торчали без особой нужды. С небольшой сумкой на плече, в которой лежала складная лопатка, я пошел вверх по пыльной, каменистой тропе.
Прошел по сухому руслу, оставшемуся от когда-то протекавшего здесь ручья. Потом нашел старый корявый дуб, росший отдельно от остальных, будто ему надоело общество остальных деревьев. От него пятьдесят шагов строго на юг. Рядом рос большой куст, похожий на перевернутую метлу. Там я и начал копать.
Сухая земля поддалась легко. Через пару минут, лопата глухо звякнула о банку из-под краски. Я опустился на колени и аккуратно разгреб землю руками. Вот она. Быстро открыл банку с помощью ножа и, разрезав запаянные пакеты, осмотрел пачки с деньгами. Все в порядке, ничего не намокло и ничего не испорчено. На секунду я просто замер. Это была не жадность. И не радость. Скорее просто ощущение, что хотя бы один мой расчет не рассыпался к черту. После всех последних неудач, это уже было немало.
Достать вторую банку с деньгами, которая тоже была закопана в пятидесяти шагах от дуба, но уже на север, было делом десяти минут. И там все было в порядке. Я переложил деньги в сумку и зарыл обе ямы с уже пустыми банками, тщательно скрыв следы своих раскопок. Не то, чтобы это было очень нужно, но, на всякий случай, так было лучше.
Когда я наконец выпрямился и закинул сумку на плечо, солнце уже касалось верхушек деревьев. Ветер шевелил редкую траву, высоко вверху кружил ястреб. Вокруг было пусто и тихо, как будто мира с бандами, ФБР, картелями, заложниками и трупами не существовало вовсе. Вот только это было не так.
Я еще раз оглядел пустой склон, потом довольный собой пошел обратно к машине. Деньги давали не только возможности. Они давали психологическое ощущение твердой земли под ногами. Теперь у меня был резерв. Можно было покупать оружие, снарягу, транспорт, жратву, аптечки, шмотки для гор, хоть половину чертова города, если знать, у кого покупать и кто не станет задавать лишних вопросов.
Теперь следующий этап подготовки становился реальным.
Обратно я ехал уже в сумерках. Остановился на заправке, купил воду, пару сэндвичей, антисептик и новый тюбик крема, чтобы лицо не полезло клочьями после очередной порции грима. Вернулся в мотель, где утром смывал грим и отсыпался, и наложил на лицо новый грим. Сдал ключи толстухе и вежливо попрощался. Она равнодушно угукнула, даже не взглянув на меня.
Город принимал меня обратно уже в полной темноте. Мелькающие мимо огни. Реклама. Запах уличной еды, бензина, выхлопа и близкого порта. Крики у круглосуточных забегаловок. Пьяные рамсящие у автомата с сигаретами. Сирена где-то далеко, за кварталами. Все как обычно. Только я теперь ехал в эту мясорубку не с пустыми руками.
Подъезжая к дому, я проверился еще раз. Один круг, второй, короткая петля через соседний квартал. Чисто. У калитки все было тихо. Я два раза отчетливо стукнул по металлической ограде. Изнутри почти сразу ответили одним стуком. Значит, все в порядке. Уже неплохо.
Внутри дома все так же пахло лекарствами, дешевой колбасой и сигаретным дымом. Пеппе сидел у стола и ел хлеб с консервами, загребая мясо из банки прямо ножом. Чало, как всегда, маячил ближе к окну. При моем появлении оба подняли головы. Они видели перед собой Хесуса Рамиреса — того же самого, который прощался с ними утром. И пока этого было достаточно.
— Ну? — коротко спросил Чало.
Я поставил на стол воду, лекарства, пакет с жратвой, потом снял сумку и положил рядом.
— Ну, — говорю, глядя сначала на него, потом на Пеппе. — Теперь можно начинать работать по-настоящему.
Из соседней комнаты донесся голос Педро — уже более живой:
— ¿Volvió? (Вернулся?)
— Да, — ответил я. — И не с пустыми руками.
Я посмотрел на дверь в комнату Педро, потом снова на сумку с деньгами. Шесть дней. Нет, теперь уже на день меньше. Но по крайней мере теперь у нас было на что воевать.
Склад, который Игнасио на время сделал своей базой, стоял на отшибе, среди ржавых контейнеров, пустых ангаров и старых железнодорожных веток, давно заросших сорняком. Внутри было душно и пахло пылью. Под потолком гудели две голые лампы в металлических сетках. На длинном столе валялись карты района, бутылки пива, сигаретные пачки, обрывки каких-то счетов, нож с костяной рукоятью и раскрытый блокнот, в который Игнасио ничего не записывал, но зачем-то всегда держал рядом. За его спиной маячили двое солдатос, стараясь не шуметь. Еще трое стояли перед ним, потупив глаза.
Игнасио молчал. И именно от этого молчания всем в помещении было по-настоящему не по себе. Он стоял, опершись обеими ладонями о стол, и смотрел в одну точку на карте Уилмингтона. На переносице у него залегла тонкая складка, губы были сжаты в нитку. Со стороны могло показаться, что человек просто задумался. Но те, кто знал Игнасио давно, понимали: сейчас он опаснее, чем если бы орал и швырялся бутылками.
— Ну? — негромко спросил он наконец, не поднимая глаз. — ¿Quién me lo va a explicar? (Кто мне это объяснит?)
Никто не ответил. Игнасио медленно выпрямился и посмотрел на стоящих перед ним людей. Взгляд у него был тяжелый, вязкий.
— Я оставил на той точке четверых вооруженных людей, — сказал он ровно. — Четверых. Не одного пьянчугу с ржавым дробовиком, а четверых. И к утру получаю что? Четыре трупа. Пустой дом. И исчезнувшего мудака Педро. — Он сделал короткую паузу. — Así que hablen, pendejos. (Так что говорите, придурки.)
Самый старший из троих, жилистый мексиканец с продубленным лицом и седыми висками, осторожно кашлянул в кулак.
— Patrón… (Босс…) Мы узнали уже утром. Когда приехали сменить людей. Там все уже было кончено. Часовой снаружи — мертв, зарезали ножом. Внутри тоже трое… застрелены. Педро нет. Машина пикап на месте. Соседи ничего не видели.
— Claro. (Разумеется.) — Игнасио кивнул, даже не усмехнувшись. — В этом городе вообще никто никогда ничего не видит. Pura gente sorda y ciega. (Сплошь слепые и глухие.) Пока не приходит время что-нибудь украсть, или как следует не прижгут пятки.
Он взял со стола бутылку пива, но пить не стал, только покрутил в руке.
— И что ты об этом думаешь? — спросил он.
Седой замялся.
— Что… это не сам Педро. Он в таком состоянии не ушел бы. Его забрали.
— О, bravo. (Браво.) — в голосе Игнасио прозвучала сухая издевка. — Вот это мысль. Его забрали. А я-то уж подумал, что он отрастил крылья, вырвал себе ноги из веревки и замочив моих людей улетел домой в Синалоа.
Никто не засмеялся. Игнасио поставил бутылку обратно и медленно прошелся вдоль стола.
— Его отбили, — сказал он уже без издевки. — Y lo hicieron como los profesionales. (И сделали это как профессионалы.) Часового сняли тихо, ножом. Вошли быстро. Убили всех. Забрали человека и ушли. — Он остановился и посмотрел на карту. — Это сделали люди, которые умеют заходить в дом как горные львы, а не как уличные шакалы.
Тот, что стоял справа, самый молодой, осторожно подал голос:
— ¿Los del cártel? (Люди картеля?)
Игнасио перевел на него взгляд. Несколько секунд просто смотрел, потом медленно кивнул.
— Вот. Наконец-то у кого-то в этой дыре зашевелились мозги. Да. Скорее всего, картель. ¿Quién más? (Кто же еще?) Кто еще полез бы вытаскивать Педро из-под ножа? Не потому, что они любят его. А потому, что он им нужен. — Он поморщился. — А это значит, что я был прав. Сумка действительно существует. И цена вопроса такая, что люди из Синалоа уже полезли в игру напрямую.
Он снова подошел к столу и ткнул пальцем в карту.
— Мы за два дня что сделали? — спросил он уже деловито. — Проверили все бывшие точки Габриэля. Все гаражи, склады, норы, про которые знали. Все его старые дыры, где он мог бы прятать что-то важное. Да или нет?
— Sí, patrón. (Да, босс.)
— И что нашли?
Молчание. Игнасио резко ударил ладонью по столу.
— ¡¿Qué encontraron⁈ (Что вы нашли⁈) ¡Contesten, cabrones! (Отвечайте, козлы!)
— Nada. (Ничего.) — глухо ответил седой.
— Правильно. Нихера. — Игнасио зло усмехнулся. — Ни сумки. Ни товара. Ни даже следа, что он там был. А ведь мудак Pedrito не врал. En ese estado ya no podía mentir. (В том состоянии он уже не мог врать.) Он сдал правду. Черная сумка. Кокаин. На миллион долларов.
При слове миллион все трое невольно переглянулись. Игнасио это заметил.
— Да-да, — сказал он уже почти ласково. — Un millón. (Миллион.) И это только на опте. В розницу — это, как минимум, уже два с половиной, вполне симпатичных таких миллиончика. Y ya veo que se les iluminan los ojos. (И я уже вижу, как у вас глаза загорелись.) Но не обольщайтесь. Пока это не деньги. Пока это только причина, по которой вас могут выпотрошить и картель, и Гвадалахара, и я сам, если кто-то снова облажается.
Он достал сигарету, прикурил и выпустил дым в сторону лампы.
— Значит, если на точках Габриэля пусто, — продолжил он, — то где остается искать?
Никто не ответил, но в глазах уже мелькнуло понимание. Игнасио сам ткнул сигаретой в карту, на северную окраину города.
— Там. En el pinche parque de casas rodantes. (В этом чертовом трейлерном парке.) Куда нас привел Педрито.
Седой осторожно кашлянул.
— Мы уже пытались туда сунуться, patrón. Нас оттуда завернули. Копы до сих пор там крутятся. Не обычные патрульные. В штатском. И еще какие-то типы рядом. Может, федералы.
— Lo sé. (Я знаю.) — отрезал Игнасио. — Мне уже доложили. И что?
Он посмотрел на говорившего так, будто тот опять не понял чего-то очевидного.
— Копы сидят там не потому, что им нравится вонь пепелища. Ellos esperan algo. O a alguien. (Они чего-то ждут. Или кого-то.) — Он чуть прищурился. — Но сумка от этого из-под земли сама не вырастет. Si está en algún lado, solo puede estar allí. (Если она где-то и есть, то только там.) А значит, и картель это поймет. И Педро, если он еще не совсем отупел, тоже это поймет.
Он затянулся и медленно выдохнул дым.
— Поэтому теперь парк — это не просто место, где лежит товар. Esto es una trampa. (Это ловушка.) Место, куда все равно кто-нибудь полезет.
Тот самый молодой солдатос спросил уже увереннее:
— ¿Pedro? (Педро?)
— Может, Педро. Может, те, кто его вытащили. Может, еще кто-нибудь от картеля. — Игнасио пожал плечами. — A mí me da igual. (Мне плевать.) Главное, что все дорожки теперь ведут туда.
Он взял со стола нож с костяной рукоятью и стал медленно перекатывать его между пальцами.
— Значит, делаем так. — Голос у него стал жестким, собранным. — Во-первых, поднимаем всех уличных глазастых крыс в районе. Не толпу с дробовиками, а тех, кто умеет смотреть и молчать. Мне нужны люди на ключевых местах: старые гаражи Габриэля, норы его дружков, дешевые мотели, парочка забегаловок, где их еще могут знать. Не на всех улицах подряд — только на важных узлах. Умно. Sin escándalo. (Без шума.)
— Sí, patrón.
— Во-вторых, — он снова ткнул ножом в карту, — у самого парка мне нужны наблюдатели. Por separado. (По отдельности.) По одному, по двое. Машины держать далеко в стороне. Меняться. Смотреть, кто крутится рядом. Не лезть. Не геройствовать. Si ven a Pedro (Если они увидят Педро) — не хватать. Primero informar. (Сначала доложить.) Я хочу понять, куда он придет, с кем, и кто за ним стоит.
— ¿Y si aparece solo? (А если появится один?)
— Тем лучше, — холодно ответил Игнасио. — Entonces lo tomamos. (Тогда возьмем.) Pero vivo. (Но живым.) Мертвый Педро мне уже не так интересен.
Он несколько секунд молчал, потом добавил:
— И еще одно. Если появится чертов гринго, фотографии которого мне дал Томазо… Не отвлекайтесь на него. ¿Qué sacas de él? (Что с него взять?) Разве что потом сдать его итальяшкам за хорошие деньги. Pero eso después. (Но это потом.) Сейчас мне нужна только сумка. ¿Entendido? (Понятно?)
— Sí, patrón. (Да, босс.)
Игнасио удовлетворенно кивнул.
— Ahora los policías. (Теперь копы.) — Он снова склонился над картой. — Раз уж они торчат в парке, значит, их надо оттуда выдернуть. No para siempre. (Не навсегда.) На час, на полтора. Этого хватит.
Седой сразу весь подобрался.
— Как?
Игнасио зло ухмыльнулся.
— А как обычно вытаскивают копов из места, где они сидят? Дают им другое, более громкое дерьмо. Пожар. Стрельбу. Анонимный звонок. Разбор у склада. Вызов на труп. Что угодно, лишь бы поднять шум в соседнем секторе. Не рядом с парком — так они насторожатся. Чуть в стороне. Достаточно близко, чтобы сорвать их с места, и достаточно далеко, чтобы они не вернулись за пять минут.
Он выпрямился.
— Подготовьте мне два варианта. Один — пожар. Второй — шумную драку с выстрелами. Я сам решу, что использовать. И когда.
Молодой солдатос нервно хмыкнул.
— Значит, если все выйдет…
— Si todo sale bien, — перебил его Игнасио, — мы зайдем в парк, пока копы будут носиться за призраками. Y si tenemos suerte, кто-нибудь из этих крыс сам придет туда в это же время. Тогда парк даст нам или товар, или того кто за ним придет. А может, сразу и то и другое…
Он медленно обвел взглядом всех троих.
— Escúchenme bien, cabrones. (Слушайте меня внимательно, козлы.) Я больше не хочу слышать, что вы кого-то упустили. Не хочу слышать, что ничего не нашли. И не хочу видеть, как кто-то из вас снова расслабляется, потому что решил, будто работа уже сделана. La chamba apenas empieza. (Работа только началась.)
Тишина в складе стала гуще. Игнасио подошел к самому молодому и ткнул его пальцем в грудь.
— Tú — a los garajes. (Ты — к гаражам.) Но не торчи там, как столб. Поднимешь своих местных крыс, пусть смотрят.
Потом повернулся к седому:
— Tú — el parque. (Ты — парк.) Найди мне людей, которые умеют сидеть тихо и не чесать яйца на виду у копов. Si veo aunque sea un idiota con una escopeta cerca del parque, yo mismo le pego un tiro. (Если увижу у парка хотя бы одного идиота с помпой навыпуск, я его сам пристрелю.)
— Sí, patrón.
— И еще. — Игнасио прищурился. — Si alguien ve que la policía se fue del parque, quiero saberlo antes de que ellos mismos cierren las puertas de los coches. (Если кто-то увидит, что полиция ушла из парка, я хочу знать об этом раньше, чем они сами закроют дверцы машин.) ¿Entendido?
— Sí, patrón.
— Bueno. A trabajar. (Хорошо. Работайте.)
Уже направившись к выходу, он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Y recuerden una cosa. (И запомните одну вещь.) Если эту сумку первым найдет картель… у вас будут проблемы. Очень большие. No me gusta que otro se haga rico en mi tierra. (Я не люблю, когда кто-то другой богатеет на моей земле.)
На улице Игнасио шел к машине и мрачно прикидывал получившийся расклад. Если люди из Синалоа уже знают, что это он подвесил Педро вниз головой и убил Аугусто, значит, рано или поздно за ним придут. Значит, надо усиливать охрану, ложиться на дно и тянуть время. А пока его шакалы пусть роют землю носом. Если они найдут сумку первыми, тогда весь этот риск еще можно будет оправдать и все можно будет вывернуть совсем по другому.
Позади Игнасио двигались два охранника, настороженно зыркая по сторонам. Еще двое ждали его около машины. Вторая машина, с дополнительной охраной, стояла рядом.