Хью Дарк и Джослин Дарк (урожденная Пенхаллоу) сидели в разных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не видели ничего, кроме друг друга, и ни о чем другом не думали. А все остальные, глядя на Джослин, гадали, как делали это уже десять лет: что за страшную тайну хранят ее молчаливые уста?

История Хью и Джослин была трагедией и загадкой клана, которую никто не сумел разгадать, хотя многие пытались. Десять лет назад Хью Дарк и Джослин Пенхаллоу поженились после весьма респектабельного и несколько затянувшегося периода ухаживания. Завоевать Джослин оказалось не так просто. Этот брак угодил бы всем, кроме Полин Дарк, сходившей с ума по Хью, и миссис Конрад Дарк, его матери, никогда не любившей ту ветвь семьи Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин.

Это была веселая и старомодная свадьба в лучших традициях Пенхаллоу. Собрались родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более прелестной невесты и более счастливого и очарованного ею жениха. По окончании ужина и празднеств Хью увез невесту в Лесную Паутину, ферму, которую приобрел в Трех Холмах, чтобы осуществить свою романтическую прихоть – он хотел, чтобы жена в блистающем наряде переступила порог нового дома. Что произошло за те три часа между тем, как Джослин, все еще в фате и атласе, вышла из вдовьего жилища ее матери в Бэй-Сильвер в мягкую прохладу и мерцание сентябрьской ночи, и тем, как вернулась обратно, пешком, все еще в свадебном, но уже потрепанном платье, никто не знал, несмотря на все расспросы и догадки. Своим растерянным родственникам Джослин сообщила лишь то, что никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он вообще ничего не сказал, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Все попытки докопаться до правды натыкались на глухую стену молчания, а посему досужие сплетни и кривотолки росли как снежный ком. Придумывались самые разные объяснения, большинство – на редкость глупые. Говорили, якобы Хью привел молодую жену домой и тут же заявил, что отныне он ее господин и она должна придерживаться определенных правил. Мол, никакая женщина не будет помыкать им. Дошло до того, что Хью якобы заставил или попытался заставить Джослин проползти по комнате на четвереньках, просто чтобы показать ей, кто в доме хозяин. Ни одна женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхаллоу, не стала бы мириться с подобным. Джослин бросила ему в лицо обручальное кольцо и сбежала.

Еще говорили, что Джослин ушла от Хью из-за кошки, которую терпеть не могла и которую молодой супруг отказался выгнать из дома. «А теперь, – скорбно заметил дядюшка Пиппин, – кошка давно мертва». Некоторые утверждали, что причиной ссоры стала не очень грамотная речь Хью. А может, Джослин обнаружила, что он неверующий? «Между прочим, его дед почитывал книжки этого ужасного Ингерсолла[2]. И они стояли на полке в спальне у Хью». Кто-то говорил, что молодая жена осмелилась перечить мужу. «Знаете, а ведь его отец тоже был таким. Не терпел ни малейших возражений. Вот скажет он: “Завтра пойдет дождь”, и если только вы ему возразите, что, мол, будет ясно, он впадал в бешенство».

Или Хью упрекнул Джослин в непомерной гордыне. Не станет он больше этого терпеть. Три года плясал под ее дудку, но теперь, черт подери, пора менять мелодию. Конечно, Джослин гордячка. Клан это признавал. Разве могла какая-либо женщина носить такую корону золотисто-рыжих волос и не гордиться этим? Но разве это давало жениху право указать новобрачной на дверь и предложить убираться со своим чертовым высокомерием туда, где ей самое место?

Дарки не соглашались с этими безумными небылицами и выдвигали свои версии. Разве Хью виноват, что Джослин призналась в клептомании? Это у нее в крови. Четвертый кузен ее матери был просто ужасным человеком. Хью нужно было думать о благополучии будущих поколений. Что еще ему оставалось?

Высказывались и более мрачные предположения.

Небылицы передавались из уст в уста и вызывали смех, однако немногие на самом деле верили, что в них есть доля правды. Большинство были уверены, что алые, как розы, губы Джослин молчали о гораздо более страшных тайнах, нежели глупая ссора из-за кошки или грамматики. Наверняка она что-то узнала. Но что именно?

Нашла любовное письмо, написанное ему другой женщиной, и сошла с ума от ревности? Все-таки прабабка Джослин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, сами знаете… Все чудачества той ветви Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин, относили на счет испанской прабабки, на которой женился капитан Алек Пенхаллоу. Она умерла, оставив после себя, слава богу, всего одного-единственного сына. Но у того было восемь детей. И все – сущее наказание. Слишком уж страстно они относились к жизни. И что бы ни делали, результат в десять раз превосходил ожидания.

Нет, тут было что-то пострашнее письма. Джослин выяснила, что у Хью есть другая жена. Годы, проведенные им на западе… Хью никогда о них не говорил. Но наконец не выдержал и признался.

Ничего подобного! Хотя тот ребенок в гавани… Его отцом точно был кто-то из Дарков. Возможно, Хью…

Разумеется, разразился страшный, сенсационный скандал. Клан едва это пережил. Все давно говорили, что в Бэй-Сильвер ничего не происходит. Вот, скажем, в Роуз-Ривер случился пожар. В Трех Холмах сбежали вместе влюбленные. Даже в Индиан-Спринг много лет назад произошло самое настоящее убийство. И только в Бэй-Сильвер – ничего. А теперь случилось такое…

Чтобы Джослин повела себя подобным образом! Ладно, если бы такое сотворила ее пустоголовая сестрица Милли! От нее всегда ждали безумств, а потому были готовы простить ее. Но чтобы Джослин решилась на безумство, никому и в голову не приходило, и именно этого ей не могли простить. Впрочем, Джослин, видимо, мало волновало, простили ее или нет. Ее не трогали ничьи мольбы.

– Ее отец был таким, знаете ли… – всхлипывала миссис Клиффорд Пенхаллоу. – Славился тем, что никогда не менял принятого решения.

– Джослин явно передумала после того, как побывала той ночью в Лесной Паутине, – отвечали ей. – Что произошло, Мэвис? Уж вы-то, ее мать, должны знать.

– Откуда мне знать, если она ничего не рассказывает? – завывала миссис Клиффорд. – Никто из вас и понятия не имеет, какая Джослин упрямица. Только и твердит, что никогда не вернется к Хью, и все, больше ни слова. Даже обручальное кольцо отказывается носить. – Миссис Клиффорд считала это самым ужасным. – Никогда не встречала никого столь упрямого.

– А как же нам называть ее? – стонал клан. – Ведь она – миссис Дарк. Этого уже не изменишь.

Действительно, ничто не могло изменить этого на острове Принца Эдуарда, где за шестьдесят лет случился всего один развод. Никто даже мысли не допускал, что Хью и Джослин могут развестись. Все до единого Дарки и Пенхаллоу от такого позора испустили бы дух.

За десять лет все как-то само собой улеглось, хотя некоторые продолжали гадать, не появится ли та мифическая жена с запада. Постепенно все смирились и стали воспринимать положение дел как нечто постоянное и неизменное. Порой многие даже забывали об этом и вспоминали лишь тогда, когда им доводилось увидеть Хью и Джослин в одной комнате, что бывало крайне редко. Вот тогда все оживлялись и снова начинали выдвигать очередные бесплодные предположения.

Хью был очень хорош собой – в свои тридцать пять он стал гораздо красивее, чем в двадцать пять, когда был тощим и долговязым. При взгляде на него возникало чувство мощной и спокойной силы, появлялось ощущение, что этот мужчина способен на все. Он продолжал жить в Лесной Паутине со старой теткой, служившей ему экономкой, а в фермерских кругах его считали весьма перспективным человеком. Ходили слухи, что партия консерваторов намерена выставить его кандидатуру на следующих выборах в местный парламент. Однако его глаза, полные дикой горечи, выдавали человека, потерпевшего крах, и с той загадочной свадебной ночи никто ни разу не слышал, чтобы он смеялся.

Помедлив на пороге, он бросил один-единственный внимательный, жадный взгляд на Джослин. Он давно не видел ее. За прошедшие трагические годы ее красота не померкла. Густая грива волос, уложенных вокруг головы в знак пламенного протеста против модных нынче коротких стрижек, была все так же прекрасна. Ее лучшие годы остались в прошлом – щеки побледнели, но шея, которую он когда-то целовал так страстно, так нежно, оставалась все такой же прекрасной и белой, как слоновая кость, а огромные глаза, дерзкие и живые и в зависимости от настроения то голубые, то зеленые, то серые, блестели и влекли к себе так же, как в ту ночь десять лет назад, когда она смотрела на него в холле Лесной Паутины. Хью стиснул кулаки и поджал губы. За ним наблюдал Стэнтон Гранди, этот хитрый лис. На него всегда кто-то смотрел. Жених, брошенный в ночь свадьбы. От которого невеста якобы в ужасе или из чувства протеста бежала более трех миль по темной, пустынной дороге. Что ж, пускай глядят, пускай гадают. Только они с Джослин знали правду – абсурдную трагическую правду, разлучившую их.

Джослин увидела Хью еще в дверях. Он выглядел старше; непослушный вихор темных волос, как обычно, торчал у него на макушке. Женщине хотелось подойти и пригладить его. Теперь рядом с ним сидела Кейт Мьюир и прямо-таки пожирала его глазами; Джослин всегда ненавидела и презирала Кейт Мьюир, в девичестве Кейт Дарк. Та была некрасивой смуглой девчонкой и стала некрасивой смуглой вдовой, не знавшей, что делать с доставшейся ей кучей денег. Джослин с презрением размышляла, что поскольку та вышла замуж ради денег, то имела на них право. Но кто дал ей право сидеть так близко к Хью и глазеть на него с таким восхищением? Кейт как-то сказала: «Я всегда говорила Хью, что она не годится ему в жены», – и Джослин об этом знала. Она слегка вздрогнула и крепче сцепила на колене тонкие пальцы, лишенные обручального кольца. Она никогда не жалела – да и не могла пожалеть – о том, что сделала десять лет назад. Она, Джослин Пенхаллоу, со своей каплей испанской крови, не могла поступить иначе. Но она всегда чувствовала, будто жизнь проходит мимо нее, и с годами это чувство лишь усилилось. Казалось, ей нет места в жизни, разворачивавшейся вокруг нее. Она научилась улыбаться по-королевски – губами, но не глазами.

Увидев свое лицо в зеркале рядом с Гэй Пенхаллоу, она вдруг поняла, что выглядит старо. Гэй, носившая свою юность словно золотую розу, была такой счастливой, такой лучезарной, будто озаренной каким-то внутренним пламенем. Джослин ощутила странный укол зависти. За все эти десять лет она ни разу никому не завидовала, одухотворенная некой загадочной страстью самопожертвования и смирения. Но теперь ее вдруг захлестнуло странное упадническое настроение, словно ей подрезали крылья. По телу пробежал холодок страха и оцепенения. Зря она пришла на этот дурацкий прием. Какое ей дело до старого кувшина Дарков? Хотя ее мать и тетя Рэйчел о нем мечтали, она бы не пришла, если бы знала, что здесь будет Хью. Но кто бы мог подумать, что он придет на прием тети Бекки? Конечно же, ему не нужен кувшин. Она бы презирала его, если бы думала, что он здесь ради него. Несомненно, он был вынужден привезти мать и сестру, миссис Джим Трент. Обе грозно взирали на Джослин. Ее золовки, миссис Пенни Дарк и миссис Палмер Дарк, делали вид, что не замечают ее. Она знала, что они ее ненавидят. Что ж, не важно. В конце концов, разве можно их винить, учитывая, какое оскорбление она нанесла роду Дарков? Нет, все это не важно. Джослин, будто во сне, размышляла: «Что вообще имеет значение?» Она взглянула на Лоусона Дарка с приколотым на груди крестом Виктории, который он получил за Амьенскую операцию. Сейчас Лоусон сидит за спиной у Стэнтона Гранди в инвалидной коляске, так как уже десять лет парализован – последствия контузии. Рядом – его жена, Наоми Дарк, на ее усталом лице и в темных, пустых глазах все еще теплилась надежда, дававшая ей сил для жизни. К своему удивлению, Джослин вдруг ощутила в сердце странную зависть к Наоми Дарк. С чего ей завидовать той, чей муж с самого возвращения с войны не узнавал ее? Лоусон совсем забыл девушку, на которой женился всего за несколько недель до отбытия на фронт, хотя во всем остальном он сохранил здравый рассудок. Наоми жила верой в то, что однажды муж ее вспомнит, а пока заботилась о нем и преклонялась перед ним. Лоусон привязался к ней как к сиделке, но так и не вспомнил о внезапно вспыхнувшей когда-то любви и коротком медовом месяце. И все же Джослин ей завидовала. У Наоми было хоть что-то. Жизнь не была для нее пустой чашей, пусть и наполняла ее лишь горечь. Даже миссис Фостер Дарк было ради чего жить. Много лет назад Хэппи Дарк сбежал из дома, оставив записку: «Мама, я когда-нибудь вернусь». Миссис Фостер никогда не запирала на ночь дверь на случай, если Хэппи вернется, и все знали, что она всегда оставляла на столе ужин для сына. Никто не верил, что Хэппи объявится; наверняка молодой негодяй давно мертв, и поделом ему! Но надежда питала миссис Фостер Дарк, и Джослин ей завидовала.

Она видела, как Мюррей Дарк пожирает глазами Тору Дарк. Ему достаточно, если она хоть раз посмотрит в его сторону. Джослин знала, что он предпочел бы один из этих долгих отстраненных взглядов Торы поцелую любой другой женщины. Что ж, неудивительно, что он любит Тору. Она из тех женщин, которых невозможно не любить, если только вы не Крис Дарк, переставший любить ее через шесть недель после свадьбы. И женщинам она нравилась. Когда она входила в комнату, люди чувствовали себя счастливее. Она освещала все вокруг подобно уютно мерцающей свече. Ее лицо, начисто лишенное красоты, казалось чарующим. Удивительное квадратное лицо с широко посаженными голубыми миндалевидными глазами и приятным, чуть кривоватым ртом. Она очень хорошо одевалась. Темно-рыжие волосы, разделенные прямым пробором, косой обвивали макушку. В ушах висели капельки молочного жемчуга. Какой чудесной женой она стала бы Мюррею, если бы только этот мерзкий Крис наконец соизволил бы отдать концы. Прошлой зимой он заработал двустороннюю пневмонию, и все были уверены, что дни его сочтены. Но нет – своей жизнью он, вне всякого сомнения, был обязан преданному уходу Торы. А вот Мэттью Пенхаллоу из Трех Холмов, которого все любили и в котором нуждалась его семья, скончался от пневмонии. Очередное доказательство несправедливости жизни.

А вот Полин Дарк не пришла. Она до сих пор любит Хью? Замуж она так и не вышла. Какая запутанная штука жизнь. И вот они все сидят и ждут, когда Амбросина Винкворт принесет кувшин, из-за которого все готовы разорвать друг друга на части. Воистину, мир безумен. Джослин не обладала благословенным чувством юмора, превращавшим все происходящее в праздник для Темпеста Дарка, сидевшего за ней. Как следует поразмыслив, Темпест принял решение этой ночью застрелиться. Он едва не сделал этого прошлой ночью, но пришел к выводу, что можно и подождать до окончания приема. Было любопытно узнать, кто же получит старый кувшин Дарков. Уинифред нравился этот кувшин. У него самого шансов не было. Тетя Бекки не привечала банкротов. А он им и был, его жена, которую он обожал, несколько недель назад скончалась. Темпест не видел смысла жить дальше. Но именно сейчас он вдруг оживился и даже испытывал нечто похожее на удовольствие.