Питер Пенхаллоу обнаружил, что, когда прилагаешь большие усилия, чтобы чего-то добиться, это даже весело. Проведя год в джунглях Амазонки, он остыл и ужасно соскучился по прелестному смеху Донны, и вот он вернулся домой, чтобы помириться с ней. Он ни секунды не сомневался, что она, как и он, готова к «примирению». Питер знал о женщинах очень мало, а о дочери Утопленника Джона – и того меньше. Поразив родных своим приездом в воскресный вечер (они-то считали, он все еще в Южной Америке), он сразу же телефонировал Донне. Вернее, попытался. К телефону подошел старый Джонас и сказал, все ушли. Нет, он не знает куда.

Питер до утра остервенело грыз ногти, пока наконец не увидел Донну в церкви. Его дорогая Донна совсем не изменилась – все те же скорбные круги под глазами и густые, словно облако, темные волосы. Как глупо они поссорились из-за такого пустяка! Как они теперь над всем этим посмеются!

Донна едва оправилась от потрясения, увидев Питера, взирающего на нее через всю церковь. Внешне она сохранила такое спокойствие, что Вирджиния, взволнованно наблюдавшая за ней, облегченно возвела взор к потолку.

Больше года Донна яростно ненавидела Питера, а сейчас, кажется, возненавидела еще сильнее. После первого изумленного взгляда она больше не смотрела в его сторону. Когда служба закончилась, он направился к ней по церковной лужайке – восторженно, ликующе, властно. В этом заключалась его роковая ошибка! Если бы он вел себя хоть чуточку скромнее, не петушился так, если бы показал себя кающимся, пристыженным, смиренно подполз вымаливать прощение, Донна, несмотря на ненависть, бросилась бы к нему на шею у всех на глазах. Но подойти вот так – словно они расстались только вчера, словно не он вел себя так возмутительно, когда они расстались, словно целый год не игнорировал ее существование, не прислав ни письма, ни открытки; безо всякого раскаяния подойти к ней, с улыбкой, будто ожидая, что она будет благодарна за то, что он простил ее – именно этого Питер и ожидал, – нет, это чересчур. Донна, бросив на него один-единственный холодный, презрительный взгляд, отвернулась и ушла.

Питер выглядел довольно глупо. Какие-то мальчишки, стоявшие рядом, захихикали. Вирджиния помчалась за Донной, чтобы помочь ей пережить это испытание, но в благодарность услышала лишь: «Не будь такой… эмоциональной».

Утопленник Джон хотел было выругаться, да не смог, но, к счастью, через месяц судьба кувшина решится и вновь воцарится свобода слова. Наконец Питер развернулся и побрел домой, дивясь, что терпит все это лишь ради того, чтобы завоевать женщину.

В следующий раз Питер попробовал зайти в дом к Утопленнику Джону, не постучавшись, и потребовать выдать ему Донну. Утопленник Джон ревел, топал ногами и в совершенстве разыгрывал роль сердитого родителя, но по-прежнему – с ума сойти! – не бранился. Если бы Питер смог увидеть Донну, он бы вообще не обратил на Утопленника Джона внимания, но он даже краешком глаза ее не увидел. Потерпев поражение, он ушел, в сотый раз спрашивая себя, ради чего переносит такие издевательства. Это какое-то помешательство. Донна того не стоит – ни одно существо женского пола в мире этого не стоит. Но он все равно намеревался завоевать ее. Не хватало еще пережить очередной год, подобный тому, что он вытерпел в верховьях Амазонки. Лучше уж ударить Донну по голове и унести ее без сознания. Питеру даже в голову не приходило, что достаточно всего лишь попросить прощения за ту ночь у западной калитки. А если бы и пришло, он бы все равно этого не сделал. Во всем виновата Донна. Он простил ее – крайне великодушно, не сказав ни слова упрека. А она почему-то ждет, что он будет перед ней пресмыкаться.

В конце концов, не сумев поговорить с Донной, Питер написал ей письмо – наверное, самое ужасное письмо из когда-либо написанных по такому поводу. Донна сама забрала его на почте и, хотя никогда раньше не видела крупный, небрежный почерк Питера, сразу же поняла, от кого это письмо. Принеся его домой, она села и положила его перед собой. Наверное, лучше вернуть его, не открывая. Вирджиния, конечно же, так бы и советовала. Но если она так поступит, то всю жизнь будет гадать, что было в письме.

Наконец она открыла его. Письмо было кратким. Ни слова о раскаянии – даже о любви. Питер ставил ее в известность, что через неделю уезжает в Южную Африку, где собирается провести четыре года, фотографируя львов в дикой природе. Она поедет с ним или нет?

Этот ультиматум взбесил Донну, а ведь хватило бы одного слова вроде «дорогая» или хотя бы «Х» в знак поцелуя, чтобы она растаяла и даровала ему прощение, о котором он даже не просил. Не успев остыть, она разорвала письмо на четыре части, положила в конверт и отправила Питеру.

– Я никогда его не прощу, – сквозь зубы процедила она.

Произнесенные вслух слова утешили ее. Она почувствовала себя более уверенной. В глубине души она боялась, что может простить его. Она не осмелилась оставлять письмо на столе на ночь, чтобы решимость не изменила ей, поэтому спустилась и вручила его старому Джонасу, попросив отослать по пути в город. Затем, чтобы приговор не подлежал обжалованию, пошла к отцу и заявила, что собирается ехать учиться на медсестру, хочет он того или нет. Утопленник Джон, который за прошедший год был по горло сыт мрачной тучей, повисшей над его домашним очагом, ответил, что она может ехать куда угодно. Каким бы ни было – с богословской точки зрения – различие между «куда угодно» и «к черту», оно никоим образом не отразилось ни на интонации Утопленника Джона, ни на им высказанной мысли.

Что касается Питера, он, получив разорванное письмо, временно возненавидел всех и вся, живых и мертвых. Так продолжалось до той ночи, когда сгорел дотла дом Денди Дарка.