Несмотря на отсутствие угощения, на «приеме» тети Бекки собрались все Дарки и все Пенхаллоу, кто по праву рождения, брака или усыновлению мог попасть туда. Даже старуха Кристиана Дарк, мучимая ревматизмом и много лет нигде не бывавшая, заставила зятя отвезти ее на телеге молочника через лес за Соснами.

Складные двери, разделявшие две комнаты тети Бекки, были распахнуты, гостиная заставлена стульями, а она сама с горящими глазами, как у кошки, готовилась принять гостей, сидя на большой старой кровати орехового дерева под обширным балдахином с пожелтевшей тюлью. Тетя Бекки спала на этой кровати с первого дня замужества и намеревалась в ней же и умереть. Несколько женщин клана давно положили глаз на старинную кровать, и каждая надеялась, что та достанется ей; однако сейчас никто даже помыслить не мог о чем-то, кроме кувшина.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что ей лень, не больно-то они этого и заслуживают. Посему гостей она принимала по-королевски, в старом, выцветшем красном свитере, плотно облегавшем ее дряблую шею, а седые волосы были закручены в тугой узел на макушке. Но кольцо с бриллиантом она все же надела и заставила возмущенную Амбросину слегка подрумянить ей щеки.

– В вашем возрасте это непристойно, – возражала накануне Амбросина.

– Пристойность – это скучно, – огрызнулась тетя Бекки. – Наши пути с ней давно разошлись. Делай, как тебе говорят, Амбросина Винкворт, и получишь награду. Не хватало еще, чтобы дядюшка Пиппин сказал: «У старушки когда-то был хороший цвет лица». Накладывай румяна как следует, погуще, Амбросина. Пусть не думают, что могут командовать мной, а наверняка так и было бы, застань они меня бледной и осунувшейся. Боже мой, Амбросина, как же я жду этого вечера! Последний раз в этой жизни смогу поразвлечься и не собираюсь лишать себя такого удовольствия, Амбросина. Все эти гарпии заявятся лишь для того, чтобы узнать, какой лакомый кусочек сумеют урвать. Ну они у меня и попляшут!

В последнем все Дарки и Пенхаллоу ничуть не сомневались, и каждый вновь прибывший подходил к кровати орехового дерева с мучительным тайным ожиданием, что тетя Бекки непременно спросит у него что-нибудь особенно неприятное. Дядюшка Пиппин приехал одним из первых, прихватив с собой несколько пачек любимой жевательной резинки, и выбрал стул возле раздвижных дверей – отсюда он мог видеть всех гостей и слышать все, что говорила тетя Бекки. Свою награду он уже получил.

– Ах, значит, это ты сжег свою жену, – обратилась тетя Бекки к Стэнтону Гранди, высокому худощавому чужаку, который давным-давно был женат на Робине Дарк и после ее смерти кремировал тело покойной. Клан ему этого так и не простил, но Стэнтон Гранди не отличался особой чувствительностью и лишь слабо улыбнулся в ответ на слова тети Бекки, которые счел попыткой пошутить.

– Столько суеты из-за какого-то кувшина, которому грош цена, – насмешливо заметил он, усаживаясь рядом с дядюшкой Пиппином.

Дядюшка Пиппин перекинул комок жевательной резинки за другую щеку и тут же придумал веселую ложь в защиту клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил тете Бекки за него сотню долларов, – сказал он, надеясь произвести впечатление.

Ему удалось, но, чтобы скрыть это, Стэнтон Гранди заметил, что он бы не дал за кувшин и десяти долларов.

– Тогда почему ты здесь? – требовательно спросил дядюшка Пиппин.

– Чтобы повеселиться, – холодно ответил мистер Гранди. – Подозреваю, этот кувшин всех поставит на уши.

От возмущения дядюшка Пиппин едва не проглотил жвачку. Какое право имел этот чужак, подозреваемый в том, что является последователем Сведенборга[1], кем бы ни был последний, развлекаться за счет причуд Дарков и эксцентричности Пенхаллоу? Для него самого, Пиппина Пенхаллоу, при рождении названного Александром, это было в порядке вещей. Он – член племени, пусть и сбоку припека. Но дядюшку Пиппина разозлило, что какой-то Гранди бог весть откуда пришел сюда именно за этим. Однако прежде чем он смог сурово осудить ужасного Гранди, его вниманием овладел другой гость.

– Ну что, больше никого не родила на дороге? – спросила тетя Бекки несчастную миссис Пол Дарк, чей сын явился в этот склонный к злословию мир в салоне «Форда» по дороге в больницу.

Дядюшка Пиппин тогда выразил всеобщее мнение по этому поводу, мрачно заявив: «Что-то пошло не так».

По комнате пронесся тихий смешок, и миссис Пол с пылающими щеками подошла к стулу. Но внимание уже переключилось с нее на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Ну-ну, явился взглянуть на Тору, да? Здесь она, здесь – вон там, позади Пиппина и этого Гранди.

Мюррей Дарк вальяжно подошел к стулу, размышляя над тем, что когда являешься частью такого клана, то обречен на собачью жизнь. Разумеется, он пришел взглянуть на Тору. Об этом знали все, в том числе и она сама. Мюррею было плевать на кувшин Дарков, он очень хотел ее увидеть, а такая возможность выпадала ему нечасто. Он любил Тору с того самого воскресенья, когда в церкви впервые увидел ее – невесту Кристофера Дарка, никчемного пьяницы Криса Дарка, перед чьими коварными чарами не устояла еще ни одна девушка. Все в клане знали о тайной страсти Мюррея, но к скандалу это не привело. Мюррей просто ждал, когда Крис отойдет в мир иной. Тогда он женился бы на Торе. Он был умным, успешным фермером и обладал безграничным терпением. Со временем он получит желаемое… хотя порой с некоторым беспокойством размышлял о том, сколько еще протянет этот дьявол Крис. У этой ветви Дарков чертовски крепкое здоровье. Они могли лет двадцать вести образ жизни, который любого другого свел бы в могилу за пять, и при этом прекрасно себя чувствовать. Крис уже лет десять умирал медленной смертью, и неясно было, сколько ему еще осталось.

– Купи себе какое-нибудь средство для волос, – посоветовала тетя Бекки Уильяму И. Пенхаллоу, который даже в младенчестве выглядел страшно серьезным и которого ни разу за всю жизнь не назвали Биллом. Он ненавидел тетю Бекки с тех пор, как она первой указала ему на намечавшуюся лысину.

– Дорогая, – обращаясь к миссис Перси Дарк, – как жаль, что ты не следила за цветом лица. У тебя была неплохая кожа, когда ты только приехала в Индиан-Спринг… Надо же, и ты здесь? – Эта реплика предназначалась миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Ну разумеется, я здесь, – резко ответила миссис Джим. – Я что же, на себя не похожа, раз у вас возникли сомнения?

– Давненько ты о моем существовании не вспоминала, – буркнула тетя Бекки. – Что ж, кувшин тащит в дом больше мусора, чем любая кошка.

– Ой, нужен мне ваш кувшин, – солгала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Только глупец стал бы лгать тете Бекки, которую пока еще ни разу не удалось провести. Впрочем, миссис Джим Трент жила в Трех Холмах, а никто из обитателей Трех Холмов умом не отличался.

– Закончил уже свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет подряд он говорил, что намерен написать историю клана, но по сей день так и не начал. «В таком деле, – объяснял он, – спешить не следует». Чем больше пройдет времени, тем полнее и интереснее будет история. Женщины, черт бы их побрал, вечно куда-то торопятся. Он с благодарностью уступил место возле кровати тети Бекки Палмеру Дарку, постоянно восхищавшемуся собственной женой.

– Все так же молода, верно? – лучезарно улыбаясь, спросил он тетю Бекки.

– Да… – согласилась она. – Есть смысл молодиться, когда начинаешь стареть… – И добавила в качестве финального аккорда: – Вижу, вдовий горб уже намечается… Давненько мы с тобой не виделись, Палмер. А ты совсем не изменился, разве что стал еще больше… Ну-ну, а вот и миссис Дензил Пенхаллоу. Прекрасно выглядишь. Мне часто рассказывали о пользе фруктовой диеты. Говорят, ты умяла все фрукты, которые присылали Дензилу, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что? Он их есть не мог. Не пропадать же им! – возразила миссис Дензил.

Она не позволит тете Бекки себя оскорблять, даже когда на кону кувшин.

Две вдовы пришли вместе: миссис Тойнби Дарк, носившая траур по последнему, третьему, мужу, и Вирджиния Пауэлл, чей супруг скончался восемь лет назад. Вирджиния была еще молода и весьма красива, но по-прежнему носила черное и, как известно, поклялась никогда больше не выходить замуж. Не то чтобы кто-то ей предлагал, как заметил дядюшка Пиппин.

После прохладного, вежливого приветствия тетя Бекки отпустила миссис Тойнби, бывало, та впадала в истерику, если чувствовала себя обиженной или уязвленной, а тетя Бекки не позволила бы кому бы то ни было украсть ее место в центре внимания на последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она без тычка не оставила.

– Твое сердце уже откопали?

Однажды в сентиментальном порыве Вирджиния заявила: «Мое сердце похоронено на кладбище Роуз-Ривер», – и тетя Бекки не давала ей об этом забыть.

– Джем еще остался? – ехидно спросила тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая как-то сварила черничное варенье из собранных на кладбище ягод.

Все были единодушны во мнении, что даже адвокат Том Пенхаллоу, виновный в присвоении денег клиентов, и то меньше позорит клан. Миссис Тит всегда считала, что родня к ней несправедлива. В тот год ягод было мало, а ей приходилось кормить пятерых мужчин, которые предпочитали джем маслу, а крупная, сочная черника, что росла в дальнем углу кладбища Бэй-Сильвер, пропадала зря. Там было очень мало могил; эта часть кладбища не считалась фешенебельной.

– Как поживает твоя тезка? – спросила тетя Бекки миссис Эмили Фрост.

Шестьдеся пять лет назад Кеннеди Пенхаллоу, получив от кузины Эмили от ворот поворот, в отместку назвал ее именем старую кобылу, страдавшую костным шпатом. Будучи много лет счастливо женат на Джулии Дарк, Кеннеди уже и думать об этом забыл, но Эмили Фрост, урожденная Пенхаллоу, не забыла и не простила.

– Привет, Маргарет. Напишешь об этом стихотворение? «Печальный грустный изнуренный поезд вдаль летит».

Тетя Бекки залилась хриплым смехом, а худое и чувственное лицо Маргарет Пенхаллоу мучительно покраснело, а ее большие и нежные серовато-голубые глаза тотчас наполнились слезами, поэтому она неверными шагами отошла к первому попавшемуся свободному стулу. Когда-то Маргарет пописывала ужасные стишки в газету Саммерсайда, но прекратила после того, как бессовестный печатник удалил знаки препинания, сотворив ту ужасную строчку, что навечно осталась в истории клана, и словно призрак, отказывавшийся упокоиться с миром, преследовала Маргарет. То и дело кто-нибудь цитировал ее с усмешкой или хохотом, отчего она никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже здесь, на смертном одре тети Бекки, ей это припомнили. Кто знает, возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая, инкрустированная ракушками шкатулка в ее сундуке могла кое-что об этом рассказать. Но в местной прессе они больше не появлялись, за что клан был бесконечно благодарен.

– Что с тобой, Пенни? Ты сегодня не такой красавец, каким обычно себя мнишь.

– Пчела в глаз ужалила, – уныло отозвался Пенникук Дарк.

Это был тучный, низкорослый человечек с кудрявой седой бородой и редеющими курчавыми волосами. Как обычно, он выглядел ухоженным, словно домашний кот. Он по-прежнему считал себя веселым молодым повесой, и ничто, кроме кувшина, не смогло бы заставить его появиться на публике при таких обстоятельствах. Конечно же, старая чертовка сочла необходимым привлечь всеобщее внимание к его глазу. Но он – самый старший из ее племянников. Несмотря на оплывший глаз, он намеревался отстаивать свое право на кувшин. Ему всегда казалось, что та ветвь семьи, к которой принадлежал он, несправедливо лишилась его два поколения назад. Взволнованный и раздраженный, он занял первый пустой стул, который попался ему на глаза, и, к своему ужасу, обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., в присутствии которой испытывал неподдельный страх с того самого дня, когда она спросила его, что делать, если у ребенка глисты. Как будто он, Пенникук Дарк, закоренелый холостяк, мог что-то знать о детях и глистах!

– Иди сядь в дальнем углу у двери, чтобы я не чувствовала запаха этих чертовых духов. Даже бедное старое ничтожество вроде меня имеет право на свежий воздух, – сказала тетя Бекки несчастной миссис Артемас Дарк, чьи предпочтения в выборе духов всегда раздражали тетю Бекки.

Миссис Артемас действительно несколько перебарщивала с ними, но сейчас большая часть представителей клана сочла, что тетя Бекки употребила чересчур крепкое словцо, особенно для женщины, находящейся на смертном одре. Дарки и Пенхаллоу гордились тем, что идут в ногу со временем, но они еще не так далеко зашли, чтобы поощрять грубость из уст женщин. Это все еще табу. Самое смешное, что тетя Бекки сама всегда порицала сквернословие и предполагалось, что особенно осуждала двоих родственников, злоупотреблявших этим: Тита Дарка, который не умел сдерживаться, и Утопленника Джона Пенхаллоу, который умел, но не хотел.

Появление миссис Альфеус Пенхаллоу с дочерью произвело сенсацию. Миссис Альфеус жила в Сент-Джоне, но, узнав о приеме у тети Бекки, спешно приехала в свой старый дом в Роуз-Ривер. Это была невероятно тучная женщина, наделенная прискорбной склонностью к ярким цветам в одежде и чересчур дорогим тканям. В юности она была необычайно стройна и красива, и тогда тетя Бекки ее не любила. Миссис Альфеус ожидала какого-нибудь язвительного замечания от тети Бекки и готовилась ответить на него улыбкой, поскольку очень хотела получить кувшин, а может, если судьба будет к ней благосклонна, еще и кровать орехового дерева в придачу. Но тетя Бекки, хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхаллоу стоит больше, чем вся ее туша, лишь снисходительно сказала:

– Гм! Все такая же холеная, – и перевела взгляд на Нэн Пенхаллоу, которую клан без устали обсуждал со дня ее приезда в Роуз-Ривер.

С придыханием шептали, что она носит брюки и курит папиросы. Все знали, что она выщипывает брови и надевает бриджи, когда ездит верхом или ходит на пешую прогулку, но с этим уже смирились даже в Роуз-Ривер. Тетя Бекки увидела перед собой долговязую девицу с узкими бедрами, стрижкой под пажа и варварски крупными кольцами в ушах. На фоне этого лоснящегося утонченного создания в модном черном шелковом платье все остальные девушки в комнате тут же стали казаться по-викториански старомодными. Но тетя Бекки сразу дала ей оценку.

– Значит, вот она какая, Ханна, – заметила она, инстинктивно найдя самое чувствительное место Нэн, которая предпочла бы, чтобы ее лучше ударили, чем назвали Ханной. – Так-так-так! – В восходящих тонах тети Бекки смешались презрение и жалость. – Насколько я понимаю, ты считаешь себя современной. Что ж, и в мое время были девицы, бегавшие за мальчишками. Только называлось это по-другому. Рот у тебя выглядит так, будто ты пила кровь, дорогуша. Но посмотри, что делает с нами время. Когда тебе стукнет сорок, будешь выглядеть в точности как… – Она жестом указала на «лишний багаж» миссис Альфеус.

Нэн твердо решила, что не позволит этой невзрачной старой карге задеть себя. К тому же она сама желала получить кувшин.

– О нет, милая тетя Бекки, я пошла в родных отца. Они, знаете ли, до преклонного возраста сохраняют стройность.

Тете Бекки не понравилось, что ее назвали «милой».

– Иди наверх и смой с лица всю эту дрянь, – велела она. – Не потерплю у себя крашеных дурочек.

– Вы… но вы же сами пользуетесь румянами! – воскликнула Нэн, не обратив внимания на робкий толчок матери.

– И кто ты такая, чтобы меня осуждать? – парировала тетя Бекки. – Нечего стоять тут и вилять хвостом. Делай, что говорят, или возвращайся домой.

Нэн хотела было выбрать второе, но миссис Альфеус возбужденно зашептала ей в шею:

– Иди, милая, иди… делай все, как она говорит, или… или…

– Или упустишь возможность получить кувшин, – усмехнулась тетя Бекки, чьи уши в восемьдесят пять могли услышать, как растет трава.

Угрюмая и переполненная презрением, Нэн ушла, твердо решив на ком-нибудь отыграться за то, как с ней обошлась эта вредная старая тиранша. Возможно, в тот самый момент, когда в комнату вошла Гэй Пенхаллоу в желтом, будто сотканном из солнечного света, платье, Нэн вознамерилась пленить Ноэля Гибсона. Невыносимо, что именно Гэй стала свидетельницей ее смущения.

– Зеленоглазые девушки приносят беду, – сказал дядюшка Пиппин.

– Полагаю, она людоедка, – согласился Стэнтон Гранди.

Гэй Пенхаллоу, худенькая, похожая на цветок девушка, лишь в семейной Библии известная как Габриэль Александрина, пожала тете Бекки руку, но не наклонилась поцеловать ее, как того ожидала старуха.

– Так-так, в чем дело? – потребовала ответа тетя Бекки. – Целовалась с каким-то юнцом? Не хочешь утратить вкус его поцелуя, а?

Гэй ретировалась в угол и села. А ведь правда… Но откуда об этом узнала тетя Бекки? Ноэль поцеловал ее прошлым вечером – первый поцелуй Гэй за все ее восемнадцать лет – о, как посмеялась бы над этим Нэн! Великолепный мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гэй казалось, что после этого она не сможет никого поцеловать, уж тем более ужасную старую тетю Бекки. Это было бы святотатством. Какое ей вообще дело до старого кувшина? Какое ей дело до чего-либо в целом прекрасном, огромном мире, кроме их с Ноэлем любви?

Казалось, с появлением Гэй что-то проникло вместе в ней в забитую народом комнату, нечто, напоминавшее мимолетный ветерок в жаркий день, нечто неописуемо сладкое и неуловимое, как аромат лесного цветка, нечто, говорившее о юности, любви и надежде. Все почувствовали себя необъяснимо счастливее, благосклоннее, смелее. Лицо Стэнтона Гранди с выдающейся челюстью казалось менее угрюмым, а дядюшка Пиппин вдруг решил, что Гранди, в конце-то концов, женился на женщине из Дарков, а потому имел право здесь находиться. Миллер Дарк подумал, что на следующей неделе все-таки возьмется за написание истории… Маргарет посетило вдохновение, в голове стали складываться строчки нового стихотворения… Пенни Дарк подумал, что ему всего-то пятьдесят два… Уильям И. забыл, что лысеет… Кертис Дарк, имевший репутацию придирчивого мужа, подумал, что новая шляпка очень идет жене и он непременно скажет ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки как-то смягчилась, и хотя у нее еще имелись патроны и она не хотела бы упустить возможности выстрелить, позволила оставшимся гостям занять места без оскорблений и намеков, ну разве что спросила старика кузена Скилли Пенхаллоу, как поживает его брат Ангус. Все присутствующие рассмеялись, а кузен Скилли добродушно улыбнулся. Тетя Бекки не могла вывести его из равновесия. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а та фразочка про его брата Ангуса, который мертв уже тридцать лет, непременно всех веселила. Тем далеким ветреным утром, после того как плотину Ангуса Пенхаллоу снесло мартовским наводнением, взволнованного Скилли навестил священник и был встречен следующими словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… будьте любезны нас простить… мой чертов брат Ангус смылся прошлой ночью».

– Что ж, полагаю, все наконец собрались, – сказала тетя Бекки. – По крайней мере, те, кого я ждала, и кое-кто из тех, кого не ждала. Не вижу Питера Пенхаллоу и Лунного Человека, но, думаю, от них никто не ждет здравомыслия.

– Питер здесь, – заявила его сестра, Нэнси Дарк. – Он снаружи, на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык к… к…

– Огромным пространствам мира Божьего, – не без иронии пробормотала тетя Бекки.

– Да, именно… это я и имела в виду… это я и хотела сказать. Питер так же, как и все мы, беспокоится о вас, дорогая тетушка.

– Да уж, наверное… Что бы это ни значило. Или дело в кувшине.

– Нет, Питера кувшин нисколько не интересует, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что хотя бы в этом вопросе имеет твердую почву под ногами и не кривит душой.

– Лунный Человек тоже здесь, – вставил Уильям И. – Я его вижу, он сидит на крыльце веранды. Пропадал где-то несколько недель, а сегодня – тут как тут. Удивительно, откуда он всегда все узнает.

– Он вернулся вчера вечером. Я слышал, как он всю прошлую ночь выл на луну у себя в хижине, – прогремел Утопленник Джон. – Его бы под замок посадить. Позорит всю семью, болтаясь по острову с непокрытой головой, в лохмотьях, как будто в целом мире некому о нем позаботиться. И плевать мне, что он недостаточно безумен, чтобы упечь его в лечебницу. Его надо как-то усмирить.

Тетя Бекки перешла в наступление:

– Как и большинство из вас. Оставьте Освальда Дарка в покое. Он вполне счастлив, по крайней мере в лунные ночи, а кто из нас может этим похвастаться? Если мы бываем счастливы час-другой, это самое большее, что боги могут сделать для нас. Освальду повезло. Амбросина, вот ключ от моего кованого сундука. Поднимись на чердак и принеси кувшин Гарриет Дарк.