Очередная прихоть тети Бекки! Все по возможности безропотно смирились с нею. Однако десятиминутное молчание иной раз длится дольше века. Тетя Бекки лежала спокойно, словно во сне. Амбросина была поглощена созерцанием своего бриллиантового кольца. Хью размышлял о той ночи, когда состоялась его свадьба. Маргарет пыталась сочинить строфу нового стихотворения. Утопленник Джон обратил внимание на свои новые сапоги – неудобные и очень тесные – и с беспокойством вспомнил о новом помете поросят. Он должен быть дома и ухаживать за ними. Дядя Пиппин раздраженно гадал, что же так развеселило этого Гранди. Знай дядя Пиппин, что Гранди воображал себя Господом Богом, правильно устраивавшим все эти запутанные жизни, и безмерно этим наслаждался, он оскорбился бы еще сильнее. Мюррей Дарк пожирал глазами Тору, а та была невозмутима и будто светилась изнутри. Гэй начала мысленно выбирать девочек, которые будут держать букеты во время ее венчания. Крошка Джилл Пенхаллоу и малютка Крисси Дарк. Обе такие очаровательные. Пусть наденут желтый с розовым креп и возьмут в руки корзиночки с розовыми и желтыми цветами – розами или хризантемами, в зависимости от времени года. Палмер Дарк в своем воображении с наслаждением представлял, как ударит Гомера Пенхаллоу. Старик Кросби крепко заснул, старик Миллер слегка задремал. Мерси Пенхаллоу сидела неподвижно и проклинала Вселенную. Многие из собравшихся уже испытали обиду и разочарование; нервы были напряжены до предела; когда Юниус Пенхаллоу откашлялся, звук показался богохульством.

«Еще две минуты, и я завою, точно волчица!» – подумала Донна Дарк.

Ей вдруг стало невыносимо тошно – и от всей родни в целом, и от собственного тоскливого существования. Ради чего она вообще живет? Ее жизнь похожа на пустой, не выцветший квадрат на стене, где когда-то висела картина. Бессмысленная жизнь – глупая карусель сплетен, яда и злобных насмешек. Эта комната битком набита людьми, готовыми вцепиться друг другу в глотку из-за старого кувшина с отбитым носиком и кучки жалких вещиц. Она забыла, что пришла сюда, не меньше других желая получить кувшин, и нетерпеливо спросила себя: произойдет ли с ней когда-либо хоть что-то приятное, интересное или волнительное? Ее вдруг одолела жажда странствий, подобная той, что в молодые годы охватила Утопленника Джона. Ей хотелось иметь крылья, огромные, размашистые крылья, чтобы улететь в закат, пронестись над волнами, вступить в схватку с ветрами, воспарить к звездам… иными словами, сделать все то, чего никогда не делали члены ее высокомерного, процветающего, трезвомыслящего клана домоседов. Она восстала против целого образа жизни. Возможно, тайной причиной волнения Донны в тот момент был просто недостаток кислорода в комнате. Но в эту минуту звезды сошлись.

Внезапно повисшая долгая тишина – ни звуков, ни шорохов, ни какого бы то ни было движения в комнате – сначала привлекла внимание, а потом вызвала беспокойство у тех, кто оставался на веранде. Питер, всегда удовлетворявший любопытство, как только оно у него возникало, соскочил с перил, подошел к открытому окну и заглянул в комнату. Первым, что он увидел, было недовольное лицо Донны Дарк, сидевшей возле противоположного окна, куда из сада падала тень высокой сосны. Изумрудный полумрак делал ее блестящие волосы еще темнее и усиливал блеск раскосых синих глаз. Она повернулась в сторону Питера, как раз когда он положил руки на подоконник и наклонился. Настал один из тех моментов, что потом не забываются до конца жизни. Их глаза встретились – глаза Донны в обрамлении густых темных ресниц, неспокойные и мятежные под бровями вразлет, и глаза Питера – серые, удивленные, оттененные озадаченно нахмуренными бровями.

И вот это произошло.

Что именно произошло, поначалу не осознали ни Донна, ни Питер, но оба поняли: что-то случилось. Питер продолжал смотреть на Донну как завороженный. Что это за странное, прелестное, мрачное создание? Она, несомненно, принадлежит клану, иначе ее бы здесь не было, но он никак не мог ее узнать. Постойте… постойте… какое-то смутное воспоминание соблазнительно мелькало перед ним… то приближаясь, то отдаляясь… Он должен поймать его. Старая церковь в Роуз-Ривер… он, двенадцатилетний мальчишка, сидит на скамье своего отца, а напротив – девочка лет восьми, голубоглазая, черноволосая, с бровями вразлет… малышка, сидящая на скамье Утопленника Джона! Он знал, что должен ненавидеть ее, раз она сидит на той скамье, и потому скорчил ей наглую рожицу. А малышка рассмеялась – рассмеялась! Он ее развеселил. Питер, прежде ненавидевший ее просто так, теперь возненавидел по личным причинам. И продолжал ненавидеть, хотя больше ни разу в жизни не видел – до сего момента. Теперь он смотрел на нее в гостиной тети Бекки. В эту минуту Питер понял, что с ним произошло. Он утратил свободу – более того, оказался во власти этой бледной девушки. Он по уши влюбился в дочь Утопленника Джона и ненавистную вдову Барри Дарка. Поскольку он никогда ничего не делал наполовину, то и влюбиться наполовину он тоже не мог.

У Питера слегка закружилась голова. Какая невероятная штука – взять да заглянуть в окно и увидеть женщину, которую, сам того не зная, ждал всю жизнь. Еще невероятнее – ощутить, как ненависть вдруг растворяется в любви, словно все тело тает. Это сбивает с ног. Питер побоялся возвращаться к перилам, вдруг ноги подкосятся. Он знал – и ему даже не пришлось спорить с собой, – что тем вечером никуда не уедет на поезде из Трех Холмов, и зов амазонских джунглей затих, по крайней мере на время. Питера окутали волшебные тайны. Ему хотелось лишь одного: перемахнуть через подоконник, растолкать всех этих глупых мужчин и женщин, заполонивших комнату, схватить Донну Дарк, сорвать с нее дурацкий траур, который она носила в память о другом мужчине, и унести ее прочь. И он вполне мог бы так поступить – Питер был склонен поступать так, как хотел, – если бы в этот момент не истекли десять минут и тетя Бекки не открыла глаза. Все вздохнули с облегчением, а Питер, обнаружив, что собравшиеся на него смотрят, поплелся обратно к перилам и сел, пытаясь восстановить утраченное душевное равновесие, но перед его мысленным взором осталось лишь нежное, белое, словно ночной мотылек, лицо с глубоко посаженными глазами и копной темных волос. Что ж, он влюбился в Донну Дарк. Питер понял, что силы, управляющие бытием, послали его сюда именно для того, чтобы он влюбился. Сама вечность распорядилась, чтобы именно в тот момент он заглянул именно в то окно. Святые небеса, сколько же лет он бездумно потратил на ненависть к ней! Безнадежный идиот! Слепой, как летучая мышь! Теперь оставалось лишь одно: как можно скорее жениться на ней. Все остальное подождет, но только не это. Даже то, что думает об этом сама Донна, может подождать.

Донна с трудом могла собрать свои мысли. Она поняла, что с ней случилось, не так быстро, как Питер. Она узнала Питера, как только увидела его, отчасти благодаря тому же воспоминанию о нахальном мальчишке в церкви, отчасти по фотографиям в газетах. Хотя на них он был не очень хорош – вполовину не так привлекателен. Питер ненавидел фотографироваться и всегда грозно глядел в камеру – точно на врага. Донна признала в нем своего врага и кого-то еще…

При виде него ее охватила дрожь от неописуемого волнения – а ведь всего несколько мгновений назад ей было так тоскливо, так тяжело, так гадко, что она хотела бы найти в себе силы отравиться.

Наверняка Вирджиния все заметила. Ох, лучше бы он отошел от окна и прекратил пожирать ее глазами. Она знала, что сегодня вечером он уезжает в Южную Америку – слышала, как Нэнси Пенхаллоу говорила об этом миссис Гомер. Донна прижала руку к горлу, словно задыхаясь. Да что с ней такое? Что с того, что Питер Пенхаллоу уезжает в Амазонию или в Конго? Ей, Донне Дарк, безутешной вдове Барри, точно нет до этого никакого дела. Определенно. Какое-то странное, дикое, примитивное существо вдруг без предупреждения завладело ее телом и отчаянно толкало броситься к окну и очутиться в объятиях Питера. И этот совершенно безумный импульс вполне мог бы возобладать над Донной, если бы тетя Бекки не открыла глаза и Питер не скрылся из виду.

Донна резко вздохнула. Звук растворился во всеобщем вздохе, но не укрылся от Вирджинии. Та накрыла руку Донны своей и сочувственно сжала.

– Дорогая, я все видела. Тебе, наверное, было ужасно тяжело. Ты превосходно это перенесла.

– Что… что перенесла? – с глуповатым заиканием спросила Донна.

– То, как этот жуткий Питер Пенхаллоу на тебя таращился! Его глаза чуть ли не пылали ненавистью.

– Ненавистью… ненавистью… о, думаешь, он правда меня ненавидит? – воскликнула Донна.

– Конечно! И всегда ненавидел, с тех пор как ты вышла за Барри. Но тебе больше не придется с ним встречаться, милая. Сегодня вечером он уезжает в какую-то из своих кошмарных экспедиций, так что не беспокойся об этом.

Донна не то чтобы беспокоилась. Ей лишь казалось, что она умрет, если Питер Пенхаллоу вот так возьмет и уедет, не сказав ни слова, не одарив ее ни единым взглядом. Невыносимо! С ним она преодолела бы неизведанные моря… котлы африканских людоедов… она бы… о, что за чушь приходит ей в голову? И что там говорит тетя Бекки?

– Любой, кому за сорок и кто желал бы снова прожить жизнь в точности так, как прожил ее раньше, пускай поднимет руку.

Единственным, кто поднял руку, был Темпест Дарк.

– Храбрец! Или счастливчик. Которое из двух? – насмешливо спросила тетя Бекки.

– Счастливчик, – коротко ответил Темпест.

Так и было. Он провел пятнадцать прекраснейших лет с Уинифред Пенхаллоу и отдал бы все, лишь бы прожить их заново.

– А ты прожила бы жизнь заново, Донна? – с придыханием прошептала Вирджиния.

– Нет… нет!!

Прожить заново годы, когда Питер Пенхаллоу питал к ней ненависть, было бы для Донны невыносимо. На лице Вирджинии отразились горечь и изумление. Подобного ответа она не ожидала. Ей показалось, будто между ней и Донной что-то пробежало – что-то, отчего помутилось сладостное, абсолютное взаимопонимание, всегда царившее между ними. Они часто говорили, что им не нужны слова, что они могут читать мысли друг друга. Но сейчас Вирджиния не могла прочесть мысли Донны. Может, это и к лучшему. Она с тревогой подумала, не началось ли уже действие завещанного тетей Бекки опала.

– Итак, приступим к делу, – объявила тетя Бекки.

«Хвала свиньям!» – с жаром подумал Утопленник Джон.

Тетя Бекки злорадно оглядела комнату. Она, как могла, откладывала развлечение. Довела их до нужного состояния. Все, кроме тех немногих, кто был неуязвим перед ее ядом и к кому как раз поэтому она не испытывала презрения, были взволнованы и возмущены. Только посмотрите на них: чуть не подпрыгивают на стульях, глаза вытаращили, от желания получить кувшин готовы разорвать любого, кому он достанется. Думают, что через несколько минут услышат имя счастливчика. Но услышат ли? Тетя Бекки усмехнулась. У нее в запасе был еще один патрон.