Собравшиеся в гостиной начали волноваться. Что за черт – или другая, в зависимости от пола, нечисть – задерживала Амбросину с кувшином? Тетя Бекки лежала и бесстрастно глядела на лепнину на потолке, которая, по мнению Стэнтона Гранди, выглядела как мозоль. Утопленник Джон разразился одним из своих известных громогласных чихов и чуть не снес крышу, из-за чего женщины нервно подскочили. Дядюшка Пиппин начал рассеянно напевать «Ближе, Господь, к Тебе», но замолчал, поймав на себе грозный взгляд Уильяма И. Вдруг к открытому окну подошел Освальд Дарк и посмотрел на всех этих глупых, встревоженных людей.

– Только что мимо двери прошел Сатана, – объявил он в свойственной ему театральной манере.

– Какое счастье, что он не стал заходить в дом, – равнодушно ответил дядюшка Пиппин.

Но Рэйчел Пенхаллоу забеспокоилась. Слова Лунного Человека прозвучали так правдоподобно… Лучше бы дядюшка Пиппин не отпускал столь легкомысленные шутки. Все вновь задались вопросом, почему Амбросина не несет кувшин. Уж не стало ли ей дурно? Или она не может его найти? А вдруг она уронила его на чердаке и разбила?

И вот вошла Амбросина, словно жрица, несущая чашу для ритуала. Она поставила кувшин на круглый столик между двумя комнатами. С уст собравшихся сорвался вздох облегчения, а затем наступила почти болезненная тишина. Амбросина вновь заняла свое место по правую руку от тети Бекки. По левую восседала мисс Джексон.

– Боже мой, – прошептал Стэнтон Гранди дядюшке Пиппину, – вы когда-нибудь видели, чтобы вместе жили три настолько уродливые женщины?

Позже, проснувшись в три часа ночи, дядя Пиппин придумал великолепный ответ на реплику Стэнтона Гранди. Но сейчас ему в голову ничего не приходило. Поэтому он повернулся к Стэнтону спиной и уставился на кувшин, как и все остальные. Кто-то – с вожделением, некоторые – равнодушно, но все – с интересом, естественным при выставлении на всеобщее обозрение семейной реликвии, о которой были наслышаны, но редко имели возможность увидеть собственными глазами.

Сам по себе кувшин ни у кого не вызывал особого восхищения. Если когда-то он и считался красивым, то за прошедшие сто лет вкусы, должно быть, сильно переменились. И все же это, несомненно, великолепная вещь, со своей историей и легендами, и даже Темпест Дарк наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть ее. «Такая вещица, – думал он, – заслуживает определенных почестей, поскольку является символом земной любви, которую она пережила, что и делает ее по-своему священной».

Такие крупные, пузатые штуковины были популярны до правления королевы Виктории. Старый кувшин Дарков явился в этот мир во время правления Георга Четвертого. Половина носика откололась, прямо под ним по корпусу тянулась глубокая трещина. Кувшин украшали завитки розовой позолоты, зеленые и коричневые листья, алые и голубые розы. На одном боку были изображены двое ладных моряков на фоне британского кормового и государственного флагов, оба явно испившие чашу хмельного веселья и изливавшие свои сокровенные чувства, распевая куплет, начертанный над их головами:

На другом боку художник, чьей сильной стороной правописание явно не было, заполнил пустое пространство строками из Байрона:

Читая эти строки, Рэйчел Пенхаллоу почувствовала, как по ее вытянутому лицу катится слеза. Они показались ей печально-пророческими.

Под сломанным носиком стояли имя и дата: Гарриет Дарк, Альдборо, 1826, в обрамлении розового с зеленым венца, завязанного узлом истинной любви. В кувшине хранились сухие травы, и комнату тотчас наполнил их легкий аромат – нежно-пряный, девственно-сладкий, едва уловимый, но все же с мимолетной ноткой теплой страсти и бурных эмоций. Все в комнате внезапно ощутили его воздействие. Джослин и Хью вдруг взглянули друг на друга, Маргарет Пенхаллоу будто помолодела, Вирджиния невольно сжала руку Донны, а Тора Дарк беспокойно заерзала на стуле. На лице Лоусона Дарка мелькнуло странное выражение, и прежде, чем оно исчезло, его заметил дядя Пиппин, у которого по коже забегали мурашки, ведь ему показалось, будто Лоусон о чем-то вспомнил.

Даже Утопленник Джон обнаружил, что вспоминает, какой прелестной и цветущей была Дженни, когда он на ней женился. Как, черт возьми, жаль, что нельзя оставаться вечно молодым.

Все присутствующие знали романтическую историю старого кувшина Дарков. Гарриет Дарк, уже сотню лет почивавшая на уютном английском кладбище, в 1826 году была стройным светловолосым созданием с бледно-розовыми щечками и большими серыми глазами и имела возлюбленного в лице галантного морского капитана. И сей возлюбленный перед тем, как отправиться в свое, как оказалось, последнее плавание, заказал в Амстердаме кувшин, украшенный завитками, стихами и узлом истинной любви. Он хотел подарить его своей Гарриет на день рождения, поскольку в те времена было принято дарить даме сердца столь крепкие и вместительные сосуды. На обратном пути капитан утонул. Увы, конец истинной любви и верным возлюбленным! Кувшин отправили безутешной Гарриет. Оказывается, сто лет назад сердца тоже разбивались. Год спустя Гарриет, чья весна любви столь внезапно превратилась в осень, была похоронена на кладбище Альдборо, а кувшин перешел к ее сестре, Саре Дарк. Та вышла замуж за своего кузена, Роберта Пенхаллоу. Сара, женщина практичного и совсем не романтического склада ума, использовала кувшин для хранения черносмородинового варенья, которым была знаменита. Шесть лет спустя, когда Роберт Пенхаллоу решил эмигрировать в Канаду, его жена взяла с собой кувшин, полный черносмородинового варенья. Плавание было долгим и бурным; все варенье съели, а кувшин, к несчастью, разбился на три больших осколка. Но Сара Пенхаллоу была женщиной находчивой. Обосновавшись в новом доме, она старательно склеила кувшин с помощью свинцовых белил. Тщательно и прочно, но не слишком мастерски с художественной точки зрения. Сара щедро обмазала трещины свинцовыми белилами, вдавливая их ловкими пальцами. И до сих пор при хорошем освещении в затвердевших комках белил отчетливо проглядывали отпечатки больших пальцев Сары Пенхаллоу.

На протяжении многих лет кувшин хранился в маслодельне, Сара наливала в него сливки, снятые с молока в широких золотисто-коричневых глиняных горшках. На смертном одре она завещала его своей дочери Рэйчел, которая вышла за Томаса Дарка. Рэйчел оставила кувшин сыну Теодору. К тому времени кувшин уже обрел статус семейной реликвии и больше не подвергался унижениям обычной кухонной утвари. Тетя Бекки хранила его в шкафу с фарфором, и на собраниях клана его доставали и рассказывали его историю. Говорили, коллекционер предлагал за него тете Бекки баснословную сумму, но никому из Дарков или Пенхаллоу не пришло бы в голову продать подобное домашнее божество. Кувшин должен оставаться в семье.

Кому же отдаст его тетя Бекки? Этим вопросом молча задавались все присутствующие; одна лишь тетя Бекки знала ответ, но не торопилась оглашать его. Это ее последний прием; ей предстояло многое сделать и еще больше сказать, прежде чем она коснется темы кувшина. Она намеревалась потянуть время и получить от этого удовольствие. Прекрасно понимая, что задуманное ею выведет всех из себя, она лишь сожалела, что не сможет насладиться дальнейшим развитием событий, поскольку ее уже не будет среди живых. Только поглядите на всех этих коров, уставившихся на кувшин! Тетя Бекки расхохоталась так, что затряслась кровать.

– Думаю, – наконец сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы, – столь торжественное собрание следует открыть молитвой.

Это заявление произвело эффект разорвавшегося снаряда. Кому, кроме тети Бекки, могло прийти в голову нечто подобное? Все переглянулись, а затем взгляды устремились в сторону Дэвида Дарка – единственного в клане, кто отличался даром произносить молитвы. Обычно Дэвид Дарк в любую минуту был готов читать молитву, но сейчас он этого никак не ожидал.

– Дэвид, – безапелляционно заявила тетя Бекки, – боюсь, наш клан не отличается готовностью преклонить колено в молитве. Вынуждена просить тебя сделать все как положено.

Жена умоляюще взглянула на Дэвида. Она очень гордилась умением мужа произносить прекрасные молитвы. За это она прощала ему все остальное, даже то, что ради экономии керосина он заставлял всю семью раньше ложиться спать и имел ужасную привычку облизывать пальцы после поедания пирожных. Молитвы Дэвида были для нее единственным предметом гордости, и она боялась, как бы он сейчас не отказался.

Несчастный Дэвид не собирался отказываться, хотя ситуация ему совсем не нравилась. Отказаться значило оскорбить тетю Бекки и утратить все шансы на получение кувшина. Откашлявшись, он поднялся. Остальные склонили головы. На веранде оба Сэма, поняв, что происходит, когда их ушей достиг раскатистый голос Дэвида, вынули изо рта трубки. Молитва у Дэвида вышла не лучшая, как признала про себя его жена, но вполне красноречивая и уместная, и Дэвид почувствовал обиду, когда после «Аминь» тетя Бекки заявила:

– Сообщить Богу, что происходит, не равно молитве, Дэвид. Лучше оставить хоть что-то Его воображению, знаешь ли. Но ты, полагаю, сделал что мог. Спасибо. Между прочим, помнишь, как сорок лет назад ты завел старого барана Аарона Дарка в церковный подвал?

Дэвид выглядел глупо, а миссис Дэвид кипела от возмущения. У тети Бекки определенно была гадкая привычка припоминать на людях именно то событие чужой жизни, о котором человек больше всего хотел забыть. Что ж, такова ее натура. Нельзя на нее обижаться, если хочешь получить кувшин. Мистер и миссис Дэвид Дарк выдавили слабые улыбки.

«Ноэль, – подумала Гэй, – сейчас выходит из банка».

– Интересно, – задумчиво произнесла тетя Бекки, – кто самым первым прочел молитву? И о чем он молился? И сколько молитв было произнесено с тех пор?

– И сколько из них были услышаны, – вдруг заговорила – впервые и с горечью – Наоми Дарк.

– Возможно, Уильям И. сможет пролить на это свет, – злобно усмехнулся дядюшка Пиппин. – Насколько я понимаю, он ведет систематический архив всех своих молитв, как исполнившихся, так и нет. Ну, что скажешь, Уильям И.?

– Примерно пятьдесят на пятьдесят, – торжественно ответил Уильям И., вовсе не понимая, отчего некоторые хихикают. – Впрочем, вынужден признать, – прибавил он, – что некоторые ответы весьма… странные.

Что касается Амбросины Винкворт, то Дэвид навеки сделал ее своим врагом, назвав ее в своей молитве «престарелой служанкой», и та бросила на Дэвида ядовитый взгляд.

– Престарелая… престарелая… – мятежно пробормотала она. – Как же, мне всего семьдесят два… не такая уж и старая… не настолько старая.

– Тихо, Амбросина, – велела тетя Бекки. – Ты давно уже не молода. Положи мне под голову еще одну подушку. Спасибо. Я собираюсь повеселиться, читая собственное завещание. Я уже от души развлеклась, написав свой некролог. Его опубликуют именно в том виде, в каком он написан. Камилла поклялась за этим проследить. Боже правый, каких только некрологов я не читала! Вот, послушайте мой.

Тетя Бекки достала из-под подушки сложенный листок.

– «Скорбь не охватила жителей Индиан-Спринг, Трех Холмов, Роуз-Ривер или Бэй-Сильвер при известии о том, что миссис Теодор Дарк, которую обычно называли тетей Бекки скорее по привычке, нежели из чувства искренней привязанности, умерла… такого-то числа… в возрасте восьмидесяти пяти лет».

– Заметьте, – перебила саму себя тетя Бекки, – я говорю, умерла. Я не «скончаюсь», не «завершу свой земной путь», не «отправлюсь к праотцам», или «покину эту жизнь», или «уйду в мир иной», или «сойду в могилу». Я намерена просто умереть, и только так. «Все сошлись во мнении, что пожилая леди умерла в отведенный ей час. Она прожила долгую, достойную, даже блестящую жизнь, испытала почти все, что может испытать порядочная женщина, пережила мужа, детей и всех, кто когда-либо питал к ней какие-либо чувства. Нет ни смысла, ни причины, ни выгоды притворяться скорбящими или опечаленными. Похороны прошли – такого-то числа – в доме мисс Камиллы Джексон в Индиан-Спринг. В соответствии с твердой волей тети Бекки это были веселые похороны, организованные мистером Генри Трентом, гробовщиком из Роуз-Ривер».

– Генри никогда мне не простит, что я не назвала его владельцем похоронного бюро, – сказала тетя Бекки. – Владелец похоронного бюро… ха! Но Генри прекрасно умеет организовывать похороны, вот я и выбрала его для своих.

– «Церемония возложения цветов была пропущена по требованию…» – никаких кошмарных похоронных венков, учтите! Никаких арендованных арф, подушек и крестов. Но если кто-то захочет принести букет из собственного сада, пускай. «Отпевание прошло под руководством преподобного мистера Трэкли из Роуз-Ривер. Гроб несли Хью Дарк, Роберт Дарк…» Смотри не споткнись, Денди, как на похоронах Селины Дарк. Что за встряску ты, должно быть, устроил бедняжке! «…Палмер Дарк, Гомер Пенхаллоу…» Поставьте их по разные стороны гроба, а то еще подерутся… «…Мюррей Дарк, Роджер Пенхаллоу, Дэвид Дарк и Джон Пенхаллоу…» – Утопленник Джон, разумеется, а не этот жеманный сопляк из Бэй-Сильвер… «…который умудрился ни разу не выругаться в течение всего представления, в отличие от похорон его отца».

– Я не ругался! – гневно вскричал Утопленник Джон, вскочив на ноги. – Не смейте писать обо мне такое в этом вашем проклятом некрологе! Вы… вы…

– Сядь, Джон, успокойся. На самом деле в некрологе этого нет. Просто я сейчас от себя добавила, чтобы тебя позлить. Сядь!

– Я не ругался на похоронах отца, – угрюмо буркнул Утопленник Джон, снова усаживаясь на стул.

– Ну, может, это случилось на похоронах твоей матери. Пожалуйста, изволь больше не перебивать. Как говорят шотландцы: вежливость ничего не стоит. «Тетя Бекки родилась пресвитерианкой, жила пресвитерианкой и умерла пресвитерианкой. Теодору Дарку нелегко было угодить, но она стала для него такой женой, какую он заслужил. Она была хорошей соседкой, такой, какой положено, и ссорилась не чаще, чем все прочие в семье. Она умела сбивать с людей спесь, что мало способствовало ее популярности. Она редко страдала молча. Нрав имела вполне умеренный, не хуже и не лучше прочих, и с годами не стала мягче. Она всегда соблюдала приличия, хотя нередко было бы легче пренебречь ими. Она почти всегда говорила правду, будь то к добру или к худу, но могла соврать безо всяких угрызений совести, если люди спрашивали о том, что их не касалось. Иногда от сильного волнения употребляла бранные слова и могла выслушать пикантную историю, не побледнев при этом, но бесстыдство никогда не привлекало ее. Она возвращала долги, регулярно посещала церковь, интересовалась сплетнями, любила первой узнавать новости и всегда особо тяготела к тому, что ее не касалось. При виде младенца рассудка не теряла, но своим детям была хорошей матерью. Как и всякая женщина, она мечтала о свободе, но понимала, что на свете невозможно быть по-настоящему свободной и счастливы те, кто может выбирать себе хозяина, поэтому никогда не предпринимала ошибочных и бесполезных попыток изменить свой путь. Иногда она бывала подлой, коварной и жадной. Иногда щедрой, верной и бескорыстной. Короче говоря, она была обычным человеком и прожила столько, сколько следует».

– Вот так, – сказала тетя Бекки, пряча некролог под подушку, вполне довольная произведенным впечатлением. – Заметьте, я не назвала себя ни «почившей миссис Дарк», ни «усопшей дамой», ни «реликтом». На этом все.

– Храни меня Господь, вы когда-нибудь слышали нечто подобное? – пробормотал потрясенный дядя Пиппин.

Все остальные онемели от ужаса и возмущения. Разумеется… разумеется… этот чудовищный документ никогда не будет опубликован. Этого нельзя допустить. Но как этому помешать? Разве что убить Камиллу Джексон… Да ведь люди незнакомые решат, что это написал кто-то из живых членов клана!

Но в следующую минуту тетя Бекки извлекла еще один документ, и все Дарки и Пенхаллоу на время забыли о своем негодовании и навострили уши. Кому достанется кувшин? Пока не решится этот вопрос, некролог подождет.

Тетя Бекки развернула завещание и водрузила на острый нос крупные очки в черепаховой оправе.

– Все свое небольшое состояние я оставила Камилле до конца ее жизни, – сказала она. – После ее смерти оно отойдет больнице в Шарлоттауне.

Тетя Бекки внимательно оглядела собравшихся, но особого разочарования не заметила. К чести Дарков и Пенхаллоу, они не были склонны драться из-за денег. Никто не жалел, что наследство досталось Камилле. Деньги – это то, что каждый может и должен заработать сам, но старинные семейные реликвии, впитавшие ушедшие надежды и страхи поколений, – другое дело. Вдруг тетя Бекки оставит кувшин какому-нибудь чужаку? Или музею? Она вполне на такое способна. Уильям И. Пенхаллоу поклялся про себя, что, если она так поступит, он тут же обратится к адвокату.

– Все долги следует выплатить, – продолжала тетя Бекки, – а на могиле у меня до́лжно насыпать холмик. Не оставляйте ее плоской. Я на этом настаиваю. Запиши, Артемас.

Артемас Дарк неуклюже кивнул. Он был смотрителем кладбища в Роуз-Ривер и знал, что из-за этого у него возникнут проблемы с тамошним комитетом. Не говоря уж о том, что из-за холмика стричь газон чертовски неудобно. Тетя Бекки, видимо, прочитала его мысли.

– Не потерплю, чтобы по мне водили газонокосилкой. На моей могиле будете подстригать траву садовыми ножницами. Я также оставила указания по поводу плиты. Хочу такую же большую, как у остальных. И хочу, чтобы меня положили в гроб в моей кружевной шали. Это единственное, что я собираюсь взять с собой. Теодор подарил ее мне, когда родился Рональд. Иногда Теодор был способен на такие благородные поступки. Она как новая. Лежит на дне третьего ящика у меня в бюро завернутая в серебряную бумагу. Запомни, Камилла.

Камилла кивнула. На лице миссис Клиффорд Пенхаллоу проступили первые признаки разочарования. Она нацелилась получить кружевную шаль, поскольку опасалась, что на кувшин у нее очень мало шансов. Шаль якобы обошлась Теодору Дарку в двести долларов. Только представьте себе: похоронить двести долларов!

Миссис Тойнби Дарк, весь день ожидавшая возможности заплакать, решила, что таковая представилась ей при упоминании сына тети Бекки, умершего во младенчестве шестьдесят лет назад, и достала платок. Но тетя Бекки ее остановила:

– Еще рано рыдать, Алисия. Между прочим, раз уж о тебе зашла речь, не ответишь ли мне на один вопрос? Я всегда хотела знать, а другой возможности спросить у меня не появится. Кто из твоих трех мужей нравился тебе больше: Мортон Дарк, Эдгар Пенхаллоу или Тойнби Дарк? Давай-ка начистоту.

Миссис Тойнби убрала платок обратно в сумочку и сердито защелкнула ее.

– Я испытывала глубокую привязанность ко всем своим супругам, – ответила она.

Тетя Бекки покачала головой.

– Отчего же ты не сказала «почившим супругам»? Ты ведь так подумала. Таков твой характер. Алисия, скажи честно, тебе не кажется, что следовало бы бережнее обращаться с мужьями? Трое! А бедняжки Мерси и Маргарет не сумели найти даже одного.

Мерси с горечью подумала, что, если бы она пользовалась теми же приемчиками, что и Алисия Дарк, у нее было бы достаточно мужей. Почему, ну почему жестокая старая тетя Бекки обязательно должна выставлять ее на посмешище при всех?

– Все свое имущество я разделила между вами, – сказала тетя Бекки. – Признаюсь, мне претит мысль о том, что я умру и оставлю все свое добро. Но раз так должно случиться, я не потерплю, чтобы из-за него разыгрались ссоры, пока я еще не остыла в могиле. Здесь все написано черным по белому. Я все завещала согласно собственной прихоти. Сейчас зачитаю список. Сразу скажу: полученное от меня имущество не лишает вас права претендовать на кувшин. Но об этом позже.

Тетя Бекки сняла очки, протерла их, снова надела и сделала глоток воды. Утопленник Джон едва не застонал от нетерпения. Бог знает, сколько времени пройдет, прежде чем она доберется до кувшина. Прочие ее жалкие безделушки его не интересовали.

– Розовые фарфоровые подсвечники я оставляю миссис Дензил Пенхаллоу, – объявила тетя Бекки. – Знаю, ты будешь в восторге, Марта, дорогая. Ты так часто намекала мне на эти подсвечники.

Миссис Дензил мечтала о прекрасных серебряных георгианских подсвечниках тети Бекки, а ей вручили пару неописуемых фарфоровых страшилищ густого малиново-розового оттенка, обвитых чем-то похожим на черных червей. Но она, памятуя о кувшине, попыталась изобразить радость. Дензил нахмурился, и тетя Бекки это заметила. Напыщенный старик Дензил! Ничего, она с ним поквитается.

– Помню, когда Дензилу было лет пять, он пришел ко мне в гости с матерью, и за ним погнался наш старый индюк. Полагаю, бедная птица решила, что никто больше не имеет права расхаживать по двору со столь надутым видом. Помнишь, Дензил? Бог ты мой, как же ты от него драпал, как ревел! Как будто за тобой гнался сам сатана. Знаешь, Дензил, с тех пор я ни разу не видела, чтобы ты расхаживал по проходу церкви как на параде, но вполне могла себе это представить.

Что ж, придется и это вытерпеть. Дензил откашлялся и терпел.

– Драгоценностей у меня мало, – продолжала тетя Бекки. – Два кольца. Одно с опалом. Его я завещаю Вирджинии Пауэлл. Поговаривают, оно приносит несчастья, но ты слишком современна, чтобы верить в старые суеверия, Вирджиния. Хотя с тех пор, как оно у меня появилось, мне и правда не везло.

Вирджиния постаралась выглядеть счастливой, хотя ей хотелось китайскую ширму. Ну, а что до несчастья – не важно. Ее жизнь закончилась. Никто не завидовал ей по поводу ее наследства, но когда тетя Бекки упомянула кольца, многие навострили уши. Кто получит ее бриллиантовое кольцо тонкой работы, которое стоит несколько сотен долларов?

– Мое кольцо с бриллиантом достанется Амбросине Винкворт, – сказала тетя Бекки.

Половина собравшихся не смогли сдержать вздоха неодобрения, и общий эффект был весьма заметен. Какой абсурд, подумали вздохнувшие. Амбросина Винкворт не имела никаких прав на кольцо. Зачем оно ей – старой, вышедшей в тираж служанке? Видимо, у тети Бекки помутнение рассудка.

– Вот оно, Амбросина, – сказала тетя Бекки, снимая кольцо с костлявого пальца и протягивая его дрожащей Амбросине. – Отдаю сейчас, чтобы потом не возникло никаких недоразумений. Надень.

Амбросина послушно надела кольцо. Ее старое, морщинистое лицо озарилось радостью: давнишняя ее мечта неожиданно исполнилась. Всю свою унылую жизнь, проведенную на кухне у чужих людей, Амбросина Винкворт грезила кольцом с бриллиантом. Она никогда не надеялась обрести его; и вот оно сияет у нее на пальце, будто звезда, искрясь в лившемся в окно свете июньского солнца. В тот момент исполнились все желания Амбросины. Больше она ничего у судьбы не просила.

Возможно, тетя Бекки угадала печальную мечту старухи. Или же просто отдала кольцо Амбросине, чтобы позлить родственников. Если предположить второе, то она определенно преуспела. Особенно рассвирепела Нэн Пенхаллоу. Кольцо должно было достаться ей. То же думала о себе и Текла Пенхаллоу. Джослин, у которой когда-то было кольцо с бриллиантом, Донна, до сих пор таковым обладавшая, и Гэй, рассчитывавшая вскоре получить свое, глядели равнодушно, но не без удивления. Усмехнувшись про себя, тетя Бекки вновь взяла в руки завещание и зачитала, что миссис Клиффорд Пенхаллоу отходит китайская ширма.

«Да нужна мне ее старая китайская ширма», – едва сдерживая слезы, подумала миссис Клиффорд.

Единственной, кому никто не позавидовал, оказалась Маргарет Пенхаллоу, получившая тетин экземпляр «Путешествия Пилигрима»[13], очень старую, потрепанную книгу с подшитым переплетом и пожелтевшими от времени страницами. К ней боялись прикасаться, не ровен час развалится. Этот истрепавшийся до неприличия старый том почему-то очень ценил при жизни Теодор Дарк. После его смерти тетя Бекки хранила книгу в коробке на чердаке, где та покрылась пылью и плесенью. Но Маргарет не постигло разочарование. Она ничего не ожидала.

– Мой зеленый лист для маринада я оставляю Рэйчел Пенхаллоу, – сказала тетя Бекки.

Вытянутое лицо Рэйчел вытянулось еще больше. Она хотела апостольские ложки[14]. Но ложки получила – к своему удивлению и радости – Гэй Пенхаллоу. Изящные, прелестные ложечки очаровательно вписывались в маленький домик мечты, постепенно рождавшийся в ее воображении. Тетя Бекки посмотрела на сияющее лицо Гэй менее мрачно, чем обычно, и отдала обеденный сервиз миссис Говард Пенхаллоу, мечтавшей о чиппендейловском буфете.

– Это мой свадебный сервиз, – сказала тетя Бекки. – Только один предмет разбился. Однажды за обедом Теодор разволновался и стукнул кулаком по крышке супницы. Впрочем, победу в споре одержала я. По крайней мере, все было по-моему, пускай и за счет супницы. Эмили, тебе отходит кровать.

Миссис Эмили Фрост, урожденная Дарк, мягкая, бесцветная, субтильная женщина, грезившая об апостольских ложках, постаралась изобразить на лице благодарность, хотя кровать была слишком громоздкой для ее крошечных комнатушек. А миссис Альфеус Пенхаллоу, мечтавшей о кровати, пришлось утешиться чиппендейловским буфетом. Донна Дарк получила блюдо для яиц в форме пестрой фарфоровой курочки в желтом фарфоровом гнезде и искренне обрадовалась, потому что в детстве ей нравилось это блюдо. Джослин Дарк достался столик красного дерева с когтеобразными ножками, на который рассчитывала миссис Палмер Дарк, а Роджеру Дарку – георгианские подсвечники и вечная ненависть миссис Дензил. Красивый старинный книжный шкаф времен королевы Анны был отписан Мюррею Дарку, никогда не читавшему книг, а Хью Дарк получил старинные – начала восемнадцатого века – песочные часы и с горечью подумал, какой от них толк человеку, для которого время остановилось десять лет назад. Он лучше многих знал, как долог бывает час и какие разрушительные последствия может принести.

– Кросби, тебе оставляю старый граненый графин для виски, – сказала тетя Бекки. – В нем уже много лет не было ни капли виски, а жаль. Нальешь туда воду, которую все время пьешь по ночам. Слышала однажды, как ты им восхищался.

Старик Кросби Пенхаллоу, задремавший во время оглашения завещания, проснулся с довольным видом. Он вообще ничего не ожидал. Как мило, что Бекки о нем вспомнила. Их молодость прошла вместе.

Тетя Бекки посмотрела на него – на гладкую, блестящую лысую макушку, запавшие голубые глаза, беззубый рот. Старик Кросби никогда не носил зубных протезов. И все же, несмотря на лысину, и выцветшие глаза, и дряблый рот, Кросби Дарк не выглядел больным стариком – совсем наоборот.

– Я хотела бы кое-что сказать тебе, Кросби, – начала тетя Бекки. – Ты этого не знал – и никто не знал, – но ты был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила.

Заявление стало сенсацией. Столь нелепой показалась всем эта давно похороненная страсть, что многие бы рассмеялись, если бы посмели. Морщинистое лицо Кросби болезненно покраснело. Черт побери, зачем старуха Бекки смеется над ним? Правда это или нет, но как она посмела выставить его на посмешище перед целым кланом?

– Я с ума сходила по тебе, – ударилась в воспоминания тетя Бекки. – Почему? Не знаю. Шестьдесят лет назад ты был красивее любого мужчины, но мозгов у тебя не было. Но все равно я считала, что ты создан для меня. А ты даже не смотрел в мою сторону. Женился на Аннет Дарк, ну а я вышла замуж за Теодора. Никто не знает, как я его ненавидела, когда выходила замуж. Но со временем прикипела к нему. Такова жизнь, сам знаешь, хотя здесь сидят три молодые романтичные гусыни, Гэй, Донна и Вирджиния, и думают, что я несу чушь. Прошло время, и я справилась с чувствами к тебе, хотя, даже спустя годы, мое сердце начинало бешено стучать, когда я видела, как ты идешь по проходу в церкви, а за тобой семенит твоя безропотная крошка Аннет. Любовь к тебе, Кросби, нередко вызывала во мне трепет, вне всякого сомнения, это происходило намного чаще, чем если бы я вышла за тебя. Да и муж из Теодора был для меня куда лучше, чем мог бы стать ты, – у него имелось чувство юмора. Но теперь не важно, каким он был. Теперь я даже не хочу, чтобы ты любил меня тогда, хотя долгие годы желала этого. Боже, сколько раз я не спала ночами, думая о тебе, – а рядом храпел Теодор. Ну вот и все. Так или иначе, я всегда хотела, чтобы ты знал об этом, и наконец-то решилась рассказать.

Старый Кросби вытер носовым платком пот с бровей. Эразм это просто так не оставит. А если это попадет в газеты! Знай он, что здесь произойдет нечто подобное, никогда бы не пришел на прием. Он мрачно взглянул на кувшин. Вот кто во всем виноват, чтоб его!

– Интересно, сколько из нас это переживут, – прошептал Стэнтон Гранди дядюшке Пиппину.

Но тетя Бекки уже переключилась на Пенни Дарка, которому отписала бутыль с водой из Иордана.

«На кой черт мне сдалась вода из Иордана», – подумал Пенни.

Возможно, его лицо было чересчур выразительным. Тетя Бекки вдруг угрожающе ухмыльнулась.

– А помнишь, Пенни, как ты выразил благодарность Робу Дафферину за смерть его жены?

Раздался хор смешков различных тембров, среди которых, подобно землетрясению, прогремел смех Утопленника Джона. В голове Пенни роились не менее богохульные мысли, чем у всех остальных. Всего-то крошечная оговорка, вызванная волнением от публичного выступления, из-за которой соболезнования прозвучали как благодарность, – теперь это будут припоминать ему вечно. А ведь сама тетя Бекки только что призналась, что почти всю жизнь любила мужчину, который не был ее мужем. Вот же старая скандалистка!

Мерси Пенхаллоу вздохнула. Она бы не отказалась от воды из Иордана. У Рэйчел Пенхаллоу была такая, и Мерси всегда ей завидовала. Благословенно жилище, в котором есть вода из Иордана. Тетя Бекки услышала вздох и посмотрела на Мерси.

– Мерси, – как бы невзначай сказала она, – помнишь, как ты на серебряной свадьбе Стэнли Пенхаллоу подала забытый пирог после того, как все уже закончили есть?

Но Мерси не боялась тетю Бекки. В ней тоже горел огонь.

– Да, помню. Ну, а вы, тетя Бекки, помните, как впервые после свадьбы зарезали курицу, зажарили ее со всеми потрохами и в таком виде подали на стол?

Никто не посмел рассмеяться, но все были рады, что Мерси хватило храбрости напомнить об этом. Тетя Бекки невозмутимо кивнула.

– Да, и я помню, как от нее несло! У нас еще и гости были. По-моему, Теодор так до конца и не простил меня. Я думала, об этом забыли много лет назад. Забывается ли что-то когда-нибудь? Возможно ли когда-нибудь загладить вину? Мое почтение, Мерси, но я должна еще кое с кем поквитаться. Юниус Пенхаллоу, помнишь ли ты – раз уж Мерси начала ворошить прошлое, – как напился на собственной свадьбе?

Юниус Пенхаллоу отчаянно побагровел, но не стал ничего отрицать. Какой смысл оправдываться, сидя рядом с миссис Юниус, – ведь утром в день венчания он так перепугался, что без выпивки ему не хватило бы смелости пойти до конца? С тех пор он больше не пил, и теперь, когда он стал старейшиной прихода и прославился принципиальной трезвостью, ему тяжело было вспоминать о том случае.

– Среди нашей родни я не единственный, кто когда-либо напивался, – осмелился пробормотать он, невзирая на мысли о кувшине.

– Конечно, нет. Взять, к примеру, Артемаса. Помнишь, Артемас, как однажды вечером ты явился в церковь в одной ночной сорочке?

Артемас, высокий парень с широкой костью и рыжими волосами, был в тот день слишком пьян, чтобы это помнить, но всегда рыдал от смеха, когда ему напоминали об этом случае. Он считал свою выходку отменной шуткой.

– Вам бы поблагодарить меня, что на мне хоть что-то было, – усмехнулся он.

Миссис Артемас желала себе смерти. То, что Артемасу казалось шуткой, для нее было трагедией. Она никогда не забудет – не сможет забыть – унижение, испытанное тем ужасным вечером. Она простила Артемасу некие нарушения брачных обетов, о которых все знали. Но случай с сорочкой не простит никогда. Будь на нем пижама, было бы не так ужасно. Но в те дни о пижамах никто не знал.

Тетя Бекки вцепилась в миссис Конрад Дарк.

– Тебе я отдаю мои серебряные солонки. Мать Алека Дарка подарила их мне на свадьбу. Помнишь, как вы с миссис Клиффорд поссорились из-за Алека Дарка и она влепила тебе пощечину? А Алек в результате не достался ни одной из вас. Ну-ну, не станем тревожить призраков. Все давно мертво и похоронено, как мой роман с Кросби.

(«Как будто у нас был роман», – жалобно подумал Кросби.)

– Мои напольные часы достанутся Пиппину. Миссис Дигби Дарк думает, что они должны отойти ей, потому что их мне подарил ее отец. Но нет. Фанни, помнишь, как однажды ты дала мне почитать книгу, в которую сунула религиозную брошюру? Знаешь, что я с ней сделала? Использовала для завивки волос. Я так и не простила тебе это оскорбление. Брошюра, ну надо же! Зачем мне брошюры?

– Вы… не были членом церковной общины, – чуть не плача пролепетала миссис Дигби.

– Нет. И сейчас не являюсь. Мы с Теодором все спорили, в какую церковь ходить. Я хотела в Роуз-Ривер, а он – в Бэй-Сильвер. А после его смерти посещать церковь в Роуз-Ривер казалось своего рода неуважением к его памяти. К тому же я была так стара, что это показалось бы странным. Жениться и выбирать церковь надо в юности. Но я добрая христианка, ничем не хуже других… Наоми Дарк.

Наоми, обмахивавшая веером Лоусона, вздрогнула, когда тетя Бекки выстрелила ее именем, и подняла голову.

– Тебе достанется веджвудский чайник. Милая вещица. Рисунок в виде капустного листа, с золотым блеском. Единственная вещь, которую мне жаль отдавать. Мне его подарила Летти – она купила его в городе на распродаже на свое первое квартальное жалованье. Небось вы все забыли Летти? Со дня ее смерти прошло сорок лет. Будь она жива, ей бы сейчас было шестьдесят, как тебе, Фанни. О, знаю, ты не признаешь, что тебе больше пятидесяти, но вы с Летти родились с разницей в три недели. Забавно представлять Летти шестидесятилетней – она всегда была такой юной, самой юной из всех, кого я знала. Всегда удивлялась, как мы с Теодором умудрились произвести ее на свет. Ей не могло исполниться шестьдесят, вот почему ей пришлось умереть. В конце концов, так лучше. Мне больно, что она умерла, но думаю, было бы больнее видеть ее шестидесятилетней – морщинистой, увядшей, седой, – мою прелестную Летти, похожую на розу, лепестками которой играет легкий ветерок. Помните ее золотистые волосы – такие живые волосы? Береги ее чайник, Наоми. Что ж, мои ценности закончились – все, кроме кувшина. Я немного устала, мне нужно передохнуть, прежде чем займусь этим. Попрошу вас посидеть десять минут в полной тишине и подумать над вопросом, который я намерена задать всем, кто старше сорока. Многие ли из вас хотели бы заново прожить свою жизнь, появись у них такая возможность?