Кипела, сверкала народом широкая площадь,

И южное небо раскрыло свой огненный веер,

Но хмурый начальник сдержал опененную лошадь,

С надменной усмешкой войска повернул он на север.

Брейдаблик гудел, как потревоженный улей.

– Skål! – орали эйнхерии, поднимая рога со сброженным медом и элем.

– Εἰς ὑγείαν! – не отставали эфебы, салютуя чашами с фалернским и родосским, а также ароматными винами Персеполиса.

По этому случаю Бальдр, презрев гармоничную ионическую архитектуру Диона, превратил свое поместье в подобие викингского подворья – больно уж он не любил вялые симпосии ахеян. Вместо мраморных воздвиглись бревенчатые стены, в центре просторного зала запылал очаг, на котором жарили целые бычьи и свиные туши, вина и мед разносили бочонками, причем вино не дозволялось разбавлять до цвета бледного аметиста, и никто не возлежал и не произносил глубокомысленные речи. Старшее поколение олимпийцев сделало вид, что так и задумывалось, ведь повод для праздника был нешуточный.

Сын Одина созвал всех, кто так или иначе принимал участие в спасении Иштар.

Сам он сидел почти что во главе праздничного стола – почти, потому что самые почетные места уступил Аресу Эниалию и Андрасу. Бог войны заявился на пир с супругой. Афродита выглядела вполне счастливой, пылала новой, порывистой красотой и всем, кто соглашался ее выслушать, сообщала, что она вновь беременна, что сын ее вырастет величайшим из богов и героев и займет место Громовержца на престоле Диона.

– Я бы на ее месте придержал язык, – цинично заметил Гураб, сидевший справа от Бальдра и даже в этот светлый час не утративший обычной угрюмости. – Говорят, что те, кто намерен унаследовать престол Дия, долго не живут.

– Ну, за долгую жизнь! – провозгласил в ответ его приятель и побратим, припадая к очередному серебряному рогу, полному хмельного.

– Да ты уже нажрался, – кисло сказал ассасин.

– А ты, говорят, отверг щедрое предложение Башни Ворона. По слухам, они перед тобой пресмыкались и предлагали место магистра…

– Многое говорят.

И это было сущей правдой. Слухи носились по всем Семи Мирам, один невероятней другого. Богиня Жизни сошла на Землю. Отравленный ветер унялся. Бесплодные пустоши поросли молодой зеленью, на месте развалин зашумели серебристой листвой оливковые рощи, реки очистились от яда, и в них даже завелась рыба. Необходимость в Благословенных Башнях отпала. Храмы Великих Герцогов штурмом взяла толпа. Часть сожгли, часть поспешно перестраивали в святилища Фрейи, хотя, говорят, новая богиня охотней всего откликалась на имя Майя. Не забыли и про истинного князя Андраса, а также Ареса-Победителя – в Нью-Вавилоне, в Новом Риме, Цзи, Мемфисе, Фивах, Варанаси и даже в пострадавшем от метеорита Карфагене, по всей Земле. Каким-то образом смертные мгновенно узнали имена всех, кто участвовал в чудесном спасении, включая и Бальдра с Гурабом, и тех олимпийцев, что сражались на пепельной равнине у Пламени Бездны, – и молитвы им возносили теперь столь же яростно, сколь истово вытаптывали память о них всего пару месяцев назад. Говорят, постарался Гермий Вестник Богов, выползший наконец-то из черепашьего панциря и запустивший веерные рассылки с новостями по всей Небесной и Темной Сети, в каждый кристалл памяти.

Как ни странно, среди героев чествовали и Абигора, так что посвященные ему алтари уцелели. Что еще более странно, молодой маркграф Бездны откликнулся на приглашение и сейчас восседал за столом вместе с остальными, правда, чуть поодаль. Его окружала стайка очарованных небесной красотой юного демона валькирий, нимф и харит, и даже несколько эйнхериев и эфебов присоединились к этому кругу почитателей прекрасного. Парень не знал, куда девать глаза, и то и дело тоскливо косился на Ареса.

Что касается самого Эниалия, то особо счастливым в отличие от своей прелестной супруги он не выглядел, но казался хотя бы спокойным.

– Не хочет никого прирезать прямо на пиру – уже слава Норнам, – прокомментировал это хозяин подворья.

По левую руку от пары олимпийцев сидел Андрас. Бальдр даже озаботился тем, чтобы притащить в Дион его резное кресло-трон. Полудемон сменил серую униформу на строгое черное одеяние и выглядел так, словно заскочил сюда на пару минут, глотнуть фалернского и переброситься парой слов с приятелями – а затем вновь унестись по своим непонятным делам.

– Нет, так не пойдет! – рявкнул Бальдр. – Где буйное веселье, пляски и песни? Где приглашенные мной скальды?

– Нет скальдов, – хмуро произнес Гураб, глотая из кружки светлый октябрьский эль.

– Как это нет скальдов? А я на что?!

С этими словами Одинсон извлек откуда-то из-под массивной деревянной столешницы тальхарпу и проревел во всю глотку:

– Эй! Заткнитесь все! Хозяин Брейдаблика желает исполнить вису о том, как Арей-Мужеубийца и истинный князь Андрас спустились в мрачное и полное ужасов царство Эреш…

Физиономию истинного князя Андраса перекосило. Бальдр расплылся в широченной ухмылке.

– Или, может, любезный друг моих юных лет, этот вран свирепой битвы, сам желает порадовать нас звуками музыки в сей праздничный день? Андрас, споешь?

– Да, Андрас, – подхватил Арей-Мужеубийца, по-хозяйски обнимая Киприду за округлившуюся талию и водружая ноги в крылатых сандалиях на стол, – почему бы тебе не усладить наш слух звуками музыки? Я припоминаю твои необычайно музыкальные завывания, усладившие не одну сотню мертвецов.

В глазах бога войны разгорались привычные искры, то ли от выпитого, то ли от чего-то еще, и дело явно начинало попахивать дракой.

– Это он о чем? – озадаченно пробормотал Одинсон.

– А Хель его знает, – ответствовал Гураб.

Андрас пожал плечами, и в руках его появился диковинный музыкальный инструмент, черный, лакированный, с длинным грифом и пузатым корпусом, похожий на лютню-переростка.

– Убейте меня, – отчетливо произнес Эниалий, опрокидывая в рот кубок с фалернским.

К сожалению, что собирался спеть истинный князь, так и осталось неизвестным, потому что в этот момент двери зала распахнулись. Бальдр вскочил, на всякий случай схватившись за рукоять меча – никаких гостей он больше не ждал, а всякому известно, что без стука на пир богов и героев может явиться лишь кровожаждущая нечисть с окрестных болот. Однако это была не нечисть. Это была девушка в травянисто-зеленом платье, с цветами в волосах, с глазами, сияющими той синевой, что появляется в ветреный день в просветах между туч.

Ее сопровождали две дюжины музыкантов из Маленького Народца в зеленых камзолах. Жители Холмов вовсю наяривали на дудках, лютнях и арфах, и уже через миг вся компания оказалась на заросшей изумрудной травой поляне за дворцом Роз и Терний, и над ними – против всех законов природы и Фэйри – сияло ликующее молодое солнце.

– Вот тебе и раз, – огорошенно произнес хозяин Брейдаблика.

Он оглянулся на своего приятеля, но вместо ассасина в черном минтафе рядом стоял уже князь Альфхейма, Амрот Прекраснокудрый. Альв с любовью и болью смотрел на юную танцовщицу. Та скользила взглядом по рядам собравшихся, как будто выбирая, и все не смолкали свирели и арфы, и всем хотелось пуститься в пляс – но никто не решался, предоставляя право Первого Танца богине.

Взгляд цвета небесной бирюзы на миг задержался на лице Эниалия, и лицо это стало жадным и напряженным, на скулах заиграли желваки. Стоявшая рядом Киприда заметно побледнела и явно приготовилась картинно рухнуть в обморок, но взгляд двинулся дальше. Девушка улыбнулась и так, улыбаясь, шагнула вперед, протягивая руки Андрасу. Полудемон не отрываясь смотрел на нее, и что было в его прозрачных глазах – раздражение, усталость, злость? Уж точно не страсть.

Амрот шумно выдохнул. Бальдр на всякий случай сграбастал приятеля за плечи, чтобы тот не учудил чего-нибудь непотребного.

– Кое-что никогда не меняется, брат, – тихо, с непривычной для себя серьезностью сказал он.

– И очень жаль, – ответил князь Альфхейма.

Сын Одина отвернулся. Ему было светло и больно – странное чувство, но он знал, что кое-кому на этой поляне гораздо больнее. Музыка взвилась, заплясали пары, будто и не прошло этих двух тысяч лет, будто Зеленая Страна не погибла, подернувшись ядовитым туманом, и все было по-прежнему – словно прошлое можно вернуть. Первыми в танце шли Богиня Жизни и Вороний Принц, а за ними и Геракл, отплясывавший сразу с тремя наядами, и Лучник и Лучница – как всегда, увлеченные лишь друг другом, и Диоскуры, каждый с белокрылой валькирией, и много, много кто еще.

Бальдр старательно не смотрел на Андраса и Фрейю, а поэтому увидел, как к Аресу, который был мрачнее тучи, приблизился старик. Такой неприметный старец в коричневом бурнусе, и сыну Одина даже почудилось, что где-то он этого доходягу уже видел, – но, когда взглянул снова, на поляне не было ни Эниалия, ни загадочного старика. Ни, если поразмыслить об этом, Гураба.

* * *

Ассасин беззвучной тенью скользнул за ограду из колючих кустов шиповника и терна. Можно было не сомневаться – стоило отойти от поляны на шесть шагов, и все уже вновь начало заволакиваться туманом. Кое над чем не властна даже Богиня Жизни. Впрочем, туман был Гурабу на руку, потому что скрывал его и глушил мелодии виолончелей и флейт с поляны, но зато слова, произнесенные стариком в бурнусе и богом войны, разносились вполне отчетливо, как будто они стояли под гулкими театральными подмостками.

– Кто ты такой и что тебе от меня нужно? – спрашивал Эниалий.

– Меня зовут Отто фон Заубервальд, – миролюбиво отозвался старик, – и я настоятель Равнинного Храма, хотя вам, герр Марс, я, вероятно, более известен под именем старой нацистской обезьяны.

Оттуда, где затаился Гураб, не было видно лиц, но ассасин удивился. Удивился ли Арес, непонятно, однако хмыкнул:

– А. Ты тот, кто поспособствовал появлению на свет Андраса… Хотя нет, не Андраса, Андрея Варгаса. Так?

– Так, и я этим не горжусь, – смиренно ответствовал старец.

– Отчего же?

– Видите ли, Марс… При нашей встрече он сказал нечто такое, что заставило меня задуматься и предпринять кое-какие изыскания. Вы ведь заглядывали в ту черную дыру?

Ассасин нахмурился. О чем они говорят?

– Допустим.

– Допустим. Следовательно, вы видели, что скрыто там… до поры до времени.

Голос Ареса звучал так, будто бог войны вот-вот потеряет терпение и жизнь старика бесславно прервется прямо в терновых кустах.

– Ничего там уже не скрыто. Я выжег эту погань дотла.

– Да, и даже пожертвовали одним из сердец, воистину благородный поступок, достойный величайшего из героев.

– Кончай мироточить мне в уши, старик. Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать то, – скрипуче ответил старец, – что эту погань, как вы выражаетесь, выжечь нельзя. Вы выжгли первые робкие ростки… но внутри у Варгаса целый мир. Возможно, прекрасный и совершенный, как могут быть совершенны споры гриба под микроскопом или узор из ярких волосков на спинке ядовитого паука, но – к моему глубочайшему сожалению – абсолютно несовместимый ни с вашим, ни даже с Мирами Смерти. И однажды, раньше или позже, он явит себя…

– Ты предлагаешь мне убить Андраса?

На месте Отто фон Заубервальда неробкий ассасин уже бежал бы без оглядки, услышав, каким тоном это произнес воитель. Тени в тумане задвигались, и Гураб запоздало понял, что старик вскинул руки в примирительном жесте.

– Боже упаси меня, нет. Воля Андрея, или Андраса, как вам угодно, единственное, что удерживает этот мир от рождения. Он ведь не зря зовет себя Горизонтом. Горизонт черной дыры – это не то, что затягивает материю и энергию внутрь, а то, что удерживает их от выхода наружу. Но его воля не вечна в отличие от того, что таится в нем. Не вечен даже ваш Факел…

– Если ты не перестанешь болтать без смысла, тебя и закопают в этих кустах, старик. Говори, чего ты хочешь от меня.

– Нельзя его убивать, – торопливо пояснил настоятель Равнинного Храма. – Единственный способ помешать новой вселенной родиться и поглотить старые миры – это сделать так, чтобы Андрей вообще не появлялся на свет. Исправить мою ошибку. Я бы очень желал исправить ее сам, но я всего лишь бессильный старик…

– Ты старая лживая сволочь, – холодно прозвучал голос Ареса. – Ни у богов, ни у демонов нет власти над временем. А если бы и была, я бы не стал этого делать.

Слышно было, как бог войны разворачивается и уходит к веселой поляне. А Гураб… Гураб задержался, размышляя. Он задумался так глубоко, что не заметил, как прямо на него смотрят выцветшие бледно-голубые глаза. Смотрят сверху вниз, потому что старик оказался очень высок ростом, почти на голову выше не такого уж маленького ассасина. И как он сумел подобраться?..

– Я умею быть весьма незаметным, – улыбнулся настоятель Равнинного Храма. – Как и вы. Амрот, верно?

– Гураб.

– Хорошо, Гураб.

– Я не буду его убивать, если ты пришел за этим. Один раз уже пробовал, – криво ухмыльнулся ассасин. – К тому же я связан клятвой на крови. И он свое обещание исполнил.

– По-вашему, он вернул Фрейю? – с неподдельным интересом спросил старик, вытягивая к ассасину тощую морщинистую шею.

– Он сделал, что смог, – пожал плечами Гураб. – И я не сомневаюсь, что в этой девушке многое осталось от Фрейи.

– Хорошо, – повторил Отто фон Заубервальд. – Я не прошу убить его, да и не получится – ни у вас, Гураб, ни даже у Марса. По крайней мере сейчас. Но прошу передать Эниалию мои слова, когда наступит нужный момент, ведь меня он даже слушать не желает. Есть тот, кто властен над временем. Он в этом мире, хотя и находится в заточении. В каком-то смысле он даже родня герру Марсу…

Гураб негромко рассмеялся. Наконец-то истина ему открылась – старик был совершенно безумен.

– Ты о Кроносе? Он заключен в Тартар. Никто по доброй воле не спустится в Тартар и уж точно не станет никого оттуда вызволять. Это попросту невозможно.

– Пока не подопрет, не станет, – заметил старик, многозначительно качая головой в венчике седых волос.

– Подопрет? Чем же он так страшен, этот мир, который якобы таится в Андрасе?

Отто фон Заубервальд смерил его взглядом блеклых старческих глаз и тихо ответил:

– Этот мир абсолютно ужасен, друг мой Гураб. В нем нет ни света, ни жизни. Ни смерти.

* * *

Бальдр рыскал взглядом по толпе, выискивая приятеля или хотя бы Ареса – чье внезапное исчезновение добра не сулило, – и потому пропустил большую часть танца. Но когда обернулся… ему действительно показалось, что не было всех этих горьких лет. Андрас улыбался. Он смотрел на Фрейю и улыбался, совсем как тот мальчишка-полудемон, завороженный красотой княжны Альфхейма. И Фрейя, или та, что лишь казалась Фрейей, улыбалась ему в ответ, и лица их были светлы.

Сын Одина не понял также, в какой момент все закончилось. Вот только что отплясывали на поляне пары, искрилось солнце, пританцовывая на лакированных изгибах арф и в глазах музыкантов, а в следующий миг все снова очутились в зале, словно и не было ничего, словно все перепили дурного фалернского и заснули, и им явилось непрошеное видение. Гураб сидел рядом и привычно хмурился. Арес, рядом с супругой, выглядел так, будто только что обнаружил в своей чаше с вином здоровенного мохнатого паука. И лишь Андрас, все еще державший в руках великанскую лютню, продолжал улыбаться, и только эта улыбка доказывала, что что-то на самом деле было.

Бальдр откашлялся, глотнул из так и оставшегося нетронутым кубка ассасина – бр-р, кислятина, – и проорал:

– Андрас, спой свою старую, про меч.

Полудемон кивнул, все так же перебирая струны своего инструмента.

– Про меч! – завопили гости, тоже только что очнувшиеся от чудесного сна. – Про меч!

– Про меч так про меч, – с неожиданной покладистостью согласился истинный князь и почему-то оглянулся при этом на Ареса.

Бальдр помнил слова наизусть, хотя не слышал их почти две тысячи лет. Он ухмыльнулся – что тогда все они знали о потерях и о мечах? Да хоть о чем-то действительно важном? Стихи мальчишки-демона, и в настоящем бою еще ни разу не побывавшего…

Андрас резко оборвал песню, накрыв струны ладонью, – наверное, чувствовал что-то схожее с тем, о чем думал хозяин Брейдаблика. Последние отзвуки еще носились меж закопченных балок, пугая засевших там мелких духов полей и парочку особенно настырных Воронов, когда в дверь зала резко и громко застучали.

– Кого опять Гадес принес? – рявкнул Арес, хватаясь за рукоять меча.

Кого бы ни принес Гадес, кажется, этим кем-то воитель намерен был вышибить дверь или даже стену, – но тут из-за замкнутых высоких створок зазвучала музыка. Чем-то очень похожая на ту, что только что исполнял Андрас, похожая и другая. Тот же инструмент, иная мелодия.

– Это, верно, наконец-то добрались приглашенные скальды, – неуверенно проговорил Бальдр, хотя какие, в Хель, скальды будут играть такое?

Словно в ответ двери зала опять распахнулись. На сей раз там стоял один-единственный человек, и хозяин Брейдаблика сразу подметил его сходство с Андрасом – и лицо, и стать, и даже одежда и музыкальный инструмент в руках, только вошедший был намного старше, с проседью в коротких темных волосах. Так мог бы выглядеть отец или дядя Андраса. И играл он… что он вообще играл?

Бальдр развернулся к полудемону. Лицо Андраса побледнело и застыло, словно за ним явилась сама Смерть. Между тем незваный гость, перебирая струны, двинулся вперед. Он пел и продвигался по залу, легко, походкой не бродячего аэда или танцора, а, скорей, опытного мечника, как определил наметанный взгляд Одинсона. Последние слова он пропел, почти выкрикнул, перед самым пиршественным столом, после чего, совсем как недавно Андрас, прихлопнул ладонью струны – и упал перед полудемоном на одно колено, склонив голову.

Все гости ошарашенно пялились то на маркграфа Бездны, то на чудно́го музыканта, по залу ходил недоуменный шепоток.

– Глупо, – тихо сказал Андрас на каком-то чужом и все же знакомом Бальдру языке. – Театрально и глупо. Но я тебя понял.

Он встал, как будто и не сжимал только что в руках свою странную лютню, встал, придерживая рукоять Истока в ножнах. И в тот же миг поднялся из-за стола Арес… точнее, поднялся бы, если бы не протяжный и пронзительный вопль.

– Нет! – завопила без всякого стыда Киприда, повиснув на руке мужа. – Никуда ты с ним не пойдешь. Я тебя не пущу!

Арес молча стряхнул цеплявшуюся за него женщину, и они с полудемоном переглянулись. Неведомо, что произошло за время этого обмена взглядами, разговора без слов, но только бог войны кивнул и сел обратно, к рыдающей как над покойником супруге. А Андрас легко перемахнул через стол и встал рядом с гостем в черном, уже поднявшимся с колен.

Бальдр, тяжело опираясь руками, тоже начал воздвигаться со своей насиженной лавки. Он изрядно перепил, и голова кружилась от всей этой свистопляски, но клятва есть клятва…

– Он освободил нас от клятвы еще на Терре, – напомнил ему Гураб. – Прошу, пригляди за сестрой.

– Что?

Однако ассасин уже тоже выскользнул из-за стола, и вся троица безмолвно двинулась к дверям. Вот они пересекли зал. Вот дошли до порога. Вот переступили порог, все трое одновременно, потому что врата Брейдаблика были распахнуты широко. Вот скрылись из виду.

А Бальдр остался.