Задержка злила Ареса все больше и больше. После вспышки и взрыва, в котором без следа сгинула комната с книжными шкафами и со своим странным обитателем, они вновь очутились в лабиринте темных, пропахших смертью туннелей. Обметанный паутиной потолок, где время от времени происходило подозрительное шевеление, бога войны совсем не радовал. Но менее всего его радовал Андрас.
Полудемон сидел у стены, поджав ноги, уронив голову, и не проявлял ни малейшего стремления к тому, чтобы двигаться дальше. Со сводов туннеля на неровный, усыпанный костями пол текла жижа. Что-то капало вдалеке, уныло и монотонно, в остальном не раздавалось ни звука, кроме свистящего, тяжелого дыхания Андраса.
– Так и будешь сидеть? – в конце концов угрюмо спросил Арес.
Полудемон и не взглянул на него. Он даже погасил свои болотные огоньки, так что Аресу пришлось засветить собственный светляк – алый, как пламя Факела, и нетерпеливо пляшущий в воздухе.
– Ждешь, когда наступит рассвет, чтобы нам уже точно не выбраться?
– Какая мне разница? – свистяще ответил Андрас, когда бог войны уже и не чаял дождаться ответа.
– Не хочешь жить? С пониманием, но ты кое-что мне обещал.
– Какая разница? – уже громче повторил полудемон.
Глаза его, затянутые белой пленкой, мутно отражали свет блуждающего огонька.
– Я и так не живу. Меня нет… А раз нет, никто тебе ничего и не обещал.
– А на вид пока есть, – возразил воитель. – Но если будешь сидеть здесь и ныть, то вскоре точно не будет, черви сожрут тебя без остатка. В мире живых еще есть шанс тебя подлатать, тут – никакого.
– Ты, Арес, что-то не понял из сказанного моим братом? – прошипел полудемон. – Я не живу. Я никогда и не жил. Меня нет!
Это он почти прокричал, насколько способен был кричать.
– Нет никакого смышленого пятилетнего мальчика, свалившегося в колодец инков, нет и не было. Есть ходячий мертвец, слепленный смертным колдуном из человеческой падали и обрывков души безумного демона…
Андрас закашлялся, клокоча тем, чем были сейчас забиты его легкие. Потом продолжил:
– Я всегда думал, что демон вселился в меня в колодце. Ошибка. Он был во мне всегда, с первого дня, а в тот день просто пробудился, почуяв что-то родное. Отголоски человеческих жертв, крики загубленных душ. Старая полковая лошадь, услышавшая звук трубы…
Андрас расхохотался, правда, Арес не сразу догадался, что булькающие звуки – это смех, настолько они были мерзкие. Вдобавок бог не понимал, что за околесицу насчет колодца он несет. Парень расклеился по-настоящему, и как некстати. Они ведь были уже близко. Может, его действительно до сих пор держали змеи-татуировки, а без них он рассыпался, как необожженная статуэтка из глины?
– Послушай, – начал бог войны, в роли утешителя чувствовавший себя так же уютно, как в шкуре жабы. – Мало ли кто и как появился на свет? Историй много, и не все приглядные. Моя жена, например, была обычной белой ракушкой на берегу Кипра, если вообще не плевком пены, в который угодила сперма из отсеченного члена Урана. Отец зародился из страха смертных перед грозой, а что касается меня…
Он знал, что обычно следует за этими словами. «Арес, ты первенец Дия и Геры, твоя кровь чище, чем горный хрусталь и слезы убитых тобой девственниц».
– …то, что я иногда вспоминаю, – все же договорил Арес. – То, что вижу во снах, вообще ни в какие ворота не лезет. Так что неважно, какой отец, мать, колдун или сраная кочка на болоте тебя родили. Важно, что ты есть сейчас.
Однако полудемону, судя по всему, было плевать на его излияния, как и вообще на всех и на все. В ответ на слова Ареса он только мотнул головой, запустил пальцы в волосы, совсем как его старший брат недавно, и внезапно что было силы треснулся затылком о стенку туннеля. Со свода от силы удара посыпались мелкие камешки. Арес, потеряв всякое терпение, подскочил к нему, схватил за шиворот грязной хламиды и потащил за собой. Через два шага Андрас вырвался, но драться на сей раз не стал. Просто отбросил руку Ареса и пошел сам, пошел в темноту впереди, так и не зажигая огня. Он пошатывался и вроде бы не спешил, но темный силуэт быстро растворялся во мраке, и бог войны ускорил шаги, чтобы его догнать. Потом побежал. Но как бы он ни спешил, Андрас всегда оставался впереди, словно едва различимая фигура Эвридики, за которой не поспевал Орфей.
– Эй, постой! Подожди меня! – крикнул Арес.
Ему ответило лишь многоголосое эхо. «Жди меня, меня, меня…» Он замер и начал оглядываться. Вокруг раскинулось все то же сумрачное нутро пещеры с множеством боковых ответвлений, едва освещенных сиянием красного огонька, – и лишь богам тьмы известно, в какое из них свернул Андрас. На мгновение Аресу сделалось не по себе. Ноющий, истерящий, разваливающийся на ходу мальчишка-демон все это время был с ним и, несмотря на все свои прибабахи, неизменно готов был подставить плечо. Что теперь? Идти дальше одному или броситься его искать, теряя драгоценное время? По всему выходило, что второе…
– Андрас! – заорал он во всю глотку, чувствуя себя последним идиотом.
Как можно было упустить этого калечного, который и на ногах-то едва держался? Или его действительно сожрала тьма, внешняя или – что более вероятно – внутренняя, сожрала окончательно?
– Андрас!
«Ас-ас-ас…» – расхохоталось эхо. Бог войны сделал несколько неуверенных шагов, как вдруг откуда-то справа раздался крик. Слабый, как будто из-под земли.
Арес напряг слух.
– Не… ходи… сюда!
«Сюда-сюда-сюда!..»
Вопреки воле кричавшего Арес решительно нырнул в пасть туннеля, ведущего направо. Крики не стихли, а сделались громче.
– Тут чертова паутина! Не суйся!
Бог войны поднял руку и, конечно, тут же вляпался покусанной ладонью в липкие нити на потолке. Выругавшись, оторвал руку чуть ли не с кожей и продолжил продвигаться вперед.
– Тут дыра! – заорали уже громко, с перерывами на кашель и приставучее эхо. – Не подходи, свалишься!
Арес резко затормозил и пустил огонек ниже, над самым полом. Пол тоже оказался оплетен паутиной, она серым клейким налетом покрывала старые кости. Он прошел еще два десятка шагов и остановился у обрыва. Заглянул за край.
Яма, глубиной в два десятка локтей, была вся залеплена паутиной, но самая обширная сетка раскинулась на дне – если это, конечно, было ее дном. В сетке, как гигантская черная бабочка, и застрял Андрас. Руки раскинуты, бледное лицо смотрит вверх. Похоже, приклеился он так плотно, что едва мог шевельнуться – только слабо подергивался.
– Не дергайся, приманишь паука, – проорал Арес. – Сейчас спущусь и тебя вытащу.
– Ты идиот? Говорю – не лезь сюда.
Воитель, не обращая внимания, сгреб со стены толстый пучок нитей и примотал ими к груди тяжелый тесак. Затем вцепился руками в край ямы и свесил ноги. В принципе, наполовину держась, наполовину прилипнув к паучьей сетке, можно было спускаться, разве что ладони приходилось отдирать с кровью. Эх, пригодились бы сейчас таларии…
И тут паутина у него в руках лопнула, и он спиной вперед повалился прямиком в сеть.
Паук не заставил себя ждать. Нет, поначалу Арес, бранясь на чем свет стоит, сумел оторвать от проклятой сети одну руку, отцепить от себя тесак и попробовал разрубить остальное, но в итоге только больше запутался. Железо не резало эти нити, и руками их, в отличие от тех, что наверху, было не разорвать. Затем бог попробовал их поджечь, но только обжег ладони. В конце концов он впился в сетку зубами. Андрас, распятый на паутине слева от него, наблюдал за этим не без интереса. Сам он вырваться не пытался, но, кажется, потуги бога войны его слегка развеселили.
– Тебе не откажешь в жизнелюбии, да?
– Захлопни пасть! – рявкнул Арес, отплевываясь от резавших губы нитей. – Откуда тут вообще взяться паукам? Ламии, призраки, пьющие кровь, ослоногие эмпусы, да сколько угодно. Но пауки?
Андрас промолчал и молчал ровно до того момента, пока паутина не закачалась и в круг света, отбрасываемый огоньком Факела, не выбралось кошмарное существо. Хотя, не будь оно размером с Халфаса и не обладай внушительными жвалами, бог войны назвал бы его скорее нелепым, чем кошмарным.
На голове существа болталась дурацкая высокая шляпа. Часть туловища – та, что не висела раздутым мешком между восемью волосатыми лампами, – была обряжена в не менее дурацкий желтый кафтан, а лицом – тем, что оставалось от лица, – тварь походила на помесь печальной обезьяны и сморщенного краснокожего человечка. Увидев чудище, Андрас присвистнул.
– Очередной твой знакомый? – яростно прошептал Арес.
– Можно и так сказать, – отозвался полудемон. – Его звали Оззи[9]. Только тут он заметно… крупнее.
Не вдаваясь в подробности анатомии обезьяноликого Оззи, бог войны вскинул единственную свободную руку с тесаком и попытался рубануть чудище по ноге. Уязвленная нога металлически зазвенела, рукоять вырвало из пальцев, и тесак сгинул где-то в темноте внизу. Вот вам и лучшее оружие на шестом уровне – хотя, может, они провалились уже до седьмого?
Сморщенное личико, украшенное гигантскими, крайне поганого вида жвалами, склонилось к нему.
– Так-так-так, что мы имеем, – проскрежетал Паук, – мы имеем аж целого бога войны. Как повезло бедному индейцу Орлиному Зубу, мое нижайшее почтение.
– Засунь свое везение себе в яйцеклад, тварь, – отозвался бог.
– Но у бедного индейца нет яйцеклада, – посетовал Орлиный Зуб, мелко тряся головой. – Поскольку он является мужской особью. Он уникальный, последний представитель своего вида, о, это вечное одиночество и неприкаянность!
По морщинистой смуглой щеке индейца поползла слеза.
– Андрас! – взвыл бог войны. – Ты совсем уже спятил. Что за непотребство ты сюда тащишь?
Слева раздался смех, каким бы вполне мог смеяться и сам Паук.
– Не следует называть несчастного одинокого Оззи непотребством, – откликнулась тварь, перестав рыдать. – Он лишь порождение твоих собственных недобрых дел, Арес. Однако есть у старого паука к тебе вопрос. Щадил ли ты хоть кого-нибудь в своей жизни, бог насилия и убийства? Был ли ты хоть к кому-нибудь милосерден? Если ответ «да», то добряк Оззи мигом тебя отпустит, и пойдешь себе дальше по своим суетным делам. Но вот если нет…
Морда со жвалами надвинулась. Челюсти Паука хищно шевелились, хитин был покрыт слоем густого черного яда.
– Сейчас ты сдохнешь, уродище членолапое, – посулил Арес.
– Неверный ответ. Сейчас я не сдохну, сейчас мы узнаем правду…
И прежде чем бог войны успел хоть что-то предпринять, два черных ядовитых серпа вонзились ему в грудь.
…Он несется на своей золотой колеснице, воздев копье. Собаки и коршуны мчатся следом, а внизу раскинулось поле боя, сгрудившиеся, сцепившиеся в схватке бойцы. Для тех из них, что обладают вторым зрением, золотой просверк в небе становится последним, что они видят. Раненые тянут к нему руки с земли, умоляя о пощаде, но он лишь смеется и пролетает мимо. Иногда добивает…
…Перед ним лесная поляна. Посреди нее в луже крови лежит прелестный умирающий юноша. Адонис, осмелившийся крутить шашни с Афродитой. Арес даже не испытывает ревности, ведь он не любит Пенорожденную, однако наглеца надо покарать. Адонис умирает, пронзенный не клыком вепря, как принято считать на Олимпе, а его копьем…
…Израненная Афина тянет к нему руку, надеясь, что брат поможет ей встать. Но брат вовсе не собирается ей помогать. У брата другие планы, в руке – кинжал с покрытым окалиной лезвием и плоской крестовиной рукояти. Глаза Совоокой расширяются, когда клинок входит ей под нижнее ребро, и горячая кровь хлещет ему на руку…
…Девчонка и грязная баба, они вместе стоят на углу припортовой улочки, кажется, улицы Катерников в самом нищем квартале Нью-Вавилона. Это мать и дочь. Дочери нет еще и пятнадцати. Арес находит это пикантным. Он откидывает капюшон плаща и делает им приглашающий жест. Баба радостно ухмыляется остатками зубов – молодой господин красив и богат, сегодня им найдется на что поесть и на что выпить, и даже жилье, возможно, удастся снять на несколько дней, чтобы не спать на улице с собаками. Девочка пьяно улыбается. Она тоже рада. В руках у ее матери сумочка с яркой застежкой…
Яд жжет ему грудь, подбираясь к сердцам, и, когда доберется, наступит смерть. Последняя, окончательная. Арес пытается вспомнить. Что-то там было тогда, в истории с дочкой и матерью, и вот этой сумкой, да и с Афиной тоже…
– Эй, вы не роняли?
Он опускает нож, делает шаг вперед и нос к носу сталкивается с толстяком в пыльном кандисе. Тот протягивает ему дурацкую, оброненную старухой сумку. Арес улыбается, толстяк испуганно замирает…
Но…
«Беги, Мардук, беги».
«Не хочешь чуда исцеления, не хочешь моего покровительства, бери милосердие. Я отпускаю тебя. Ступай куда хочешь».
Сморщенная рожа Паука обиженно отодвигается. Слышится разочарованный вздох, будто сотня кузнечиков трет лапками о надкрылья.
– Какая жалость, – шепчет Паук. – Но у меня нет над тобой власти. Ступай куда хочешь, Арес.
Паутина под богом войны рвется, и он валится с высоты в здоровенную груду человеческих и нечеловеческих костей внизу.