Я не думал, что будет так тяжело. Я честно считал, что главное – прорваться, а потом два инферно нейтрализуют друг друга, хлопок, и ничего нет. Но на меня давила стена черного огня. Огромная, шириной во всю степь, высотой до неба, и я со своим жалким инферно был для нее лишь песчинкой. Она теснила меня, и я отступал, шаг, два, а потом почувствовал что-то под ногой – это была Ылдыз, и я понял, что успел добежать до нее, что я все еще в Храме, что за моей спиной поверившие мне люди и отступать мне уже некуда. Я уперся ладонями в эту стену и начал давить в ответ. Ладони тут же обожгло, то ли жаром, то ли холодом, а невероятная черная воронка, будто и не заметив моих усилий, продолжала расширяться.
– Заберите ее, – прохрипел я. – Женщину, кто-нибудь…
– Давай помогу, – раздалось справа, и в стену уперлись еще чьи-то руки, от которых лился золотой свет.
Ладони были раза в два шире моих и давили на стену как минимум на три фута выше.
Я оглянулся через плечо. Это был Бальдр, но совсем не тот Бальдр, которого я знал, не веселый пропойца и любитель плоских шуточек, это был сын Высокого – златокудрый ас, облаченный не в накидку смертника, а в сияние.
– Чего пялишься, – прохрипел он, разрушая очарование.
Жилы у него на шее напряглись, на руках вздувались огромные мышцы.
– Легче небо держать, чем эту заразу. Если ты ничего не сделаешь, у меня сейчас пуп порвется, – сообщил он.
Сделаю что?
– Давай-ка…
Огромные ладони вместо стены уперлись мне в лопатки и толкнули меня вперед. И в тот же миг на меня налетели вороны.
Стена состояла из них. Не из огня, не из космической пустоты, не из сверхплотной материи – из потока кружащихся птиц. Они орали и били меня крыльями, я чуть не задохнулся в мешанине перьев, их железные клювы метили мне в глаза, когти царапали плечи. Я открыл рот, чтобы заорать, и тут мне в грудь врезался особенно крупный и гадкий ворон…
– Зачем ты вообще родился?!
Я был в какой-то мансарде, судя по рассыпанным по полу игрушкам – в детской. По обе стороны от высокого окна стояли две кровати. На одной из них, незаправленной, сидел черноволосый малыш, которому на вид не было еще и двух лет. По щеке его размазалась грязь, он плакал, на одеяле валялась кроссовка – тоже детская, на мальчика лет восьми-десяти, с налипшей на подошву жирной глиной. Обычная кроссовка с «жидкими» липучками, такие и я носил в детстве.
Второй мальчишка, постарше, судя по всему, хозяин кроссовки, скакал на одной обутой ноге и ругался.
– Из-за тебя надо носить эти чертовы кроссы. А они натирают! И скользят. Я свалился, полгоры проехал на заднице. Зачем мы вообще здесь? Я хочу обратно, в джунгли! Там мои друзья! Если бы ты не родился, мама и папа никогда бы оттуда не уехали!
Выкрикивая все это, парень плюхнулся на свою кровать, содрал наконец-то с ноги вторую кроссовку и ею тоже запустил в… младшего брата?
– Чтоб ты сдох! – заорал старший.
Малыш поднял заплаканные глаза…
И меня вынесло из этого сна, или воспоминания, прочь с такой силой, словно в меня вписался на полном ходу грузовик.
Я рухнул, пытаясь вдохнуть, рот наполнился вкусом крови… Надо мной был потолок Храма. Закопченный купол с размытыми следами фресок, но без черного липкого ужаса и без крылатых силуэтов. Семисвечники снова горели.
Кто-то тряс меня за плечо. А, молодой бог.
– Ты как? – орал мне в ухо Бальдр. – Живой?
Я попробовал приподняться. Он мне помог, и, опираясь на него, я сел.
Пленники были по большей части живы.
Жрецы по большей части нет. Они валялись на полу с искаженными страхом лицами, распахнув рты в последнем крике. В том числе и тот, молодой. Но Ылдыз – она тоже выжила – на него не смотрела. Никто не смотрел ни на трупы жрецов, ни на трон демона и то, что лежало на нем, ни на алтарный камень и лестницу из нефрита. Все почему-то пялились на меня.
– Что? В чем дело?
И тут люди начали опускаться на колени. Я оглянулся, ожидая увидеть спускающегося по лестнице Варгаса, они склоняли колени перед ним… Должны были склонять перед ним, ведь он их спас, демон тоже был мертв. Он и спускался. С ног до головы заляпанный кровью, с неизвестно как оказавшимся здесь Истоком в одной руке и отрубленной башкой демона в другой. Андрей волочил ее за позолоченный рог. Даже в тусклом свете храмового огня я понял, что демон умер не от удара меча – сколь бы маловыразительной ни была полубычья-получеловечья морда, ее тоже искажал ужас.
Но самым жутким было другое. Люди смотрели не на Андрея. Падая на колени, простираясь на полу, они смотрели на меня. Никогда мне не было так страшно, как в ту секунду, когда я это осознал…
Он мылся на площади у колодца. Смывал кровь, ничуть не стесняясь собиравшейся по периметру площади толпы. За спинами людей серели прямоугольники домов, больше напоминавших армейские бараки. Небо горело неопределенными красками заката, и кровь, стекающая по груди и спине Андрея, была такой же алой, как это тревожное зарево. Пару минут назад, в Храме, когда я испугался коленопреклоненных людей, я испугался отчасти и его. Ведь это ему должны были предназначаться все почести, а их воздавали мне. И я залез в его память, в один из его кошмаров… да черт знает, что он мог за это со мной сделать. Однако Варгас, по-прежнему волоча бычью голову, просто прошел мимо, к широким храмовым вратам, навалился, распахнул их и вышвырнул наружу башку. В мертвенной тишине было слышно, как она поскакала по ступеням. Не оглядываясь, он вышел следом. Только тут я начал приходить в себя и в первую очередь осознал, что он ранен. Демон там или нет, а жрец точно воткнул в него нож и вряд ли промазал мимо сердца. Наверняка повредил грудную клетку. Надо было его осмотреть. Я вскочил. Меня шатнуло, кто-то вцепился в ногу, чуть не сдернув накидку – кажется, это был Мунташи, – я брыкнулся и выбежал из Храма следом за Варгасом.
– Асклепий в своем репертуаре, – донесся до меня смешок Бальдра. – Эй, смертные, не хочет он вашего преклонения, кланяйтесь лучше мне!
Когда я подошел, он уже смыл большую часть крови, просто опрокинув на себя ведро воды. Никакой раны на груди не было, только шрам снова воспалился. Вообще лицо его выглядело нехорошо. Лоб и щеки горели. Он заметно покачивался, как пьяный. Я шагнул ближе и тут увидел, что его глаза – уже второй раз на моей памяти – поменяли цвет. Теперь они были угольно-черные, с россыпью светлых кружащихся искр. Красное пламя осталось только в зрачках, и зрачки эти были неестественно расширены и пульсировали. Я протянул руку. Он напрягся, но я только дотронулся до его лба. Лоб пылал, как походная печка.
– Андрей, у вас температура, – сказал я.
– Это неважно, – ломким, каким-то не своим, мальчишеским голосом отозвался он.
– Для демона, может, и неважно. А у вас мозги сварятся. Похоже, вы где-то подхватили менингит.
Волшебного рюкзака со мной не было, так что я просто полез за пазуху, решив добыть антибиотики, сразу инъекционную форму. Не тут-то было. Под накидкой смертника оказалась только моя потная подмышка, а при попытке выудить лекарства оттуда, откуда я их обычно выуживал, земля сделала резкий кульбит и ударила меня в лоб. Из глаз в буквальном смысле посыпались искры. Когда я прервал свой затянувшийся поцелуй с брусчаткой, Варгас сидел рядом со мной на корточках.
– Вы выдохлись, пока шарили в моем инферно, доктор, – сказал он. – Еще пару таких усилий – и развоплотитесь к чертям.
– Не шарил я в вашем инферно, – зло ответил я, садясь и потирая лоб.
На пальцах осталась кровь.
– Не видел я там ничего такого особенного. Все мы были детьми, Андрей. Часто – маленькими и обиженными детьми. Еще чаще нас обижали самые близкие. Тут нечего стыдиться, но и ничего выдающегося в этом, поверьте, нет.
Я сразу понял, что зря сказал последнюю фразу. Да и остальные, пожалуй, тоже. Он наклонился ниже, горящие зрачки надвинулись, все так же неприятно пульсируя.
– Еще раз ко мне полезешь, – тихо проговорил Варгас, – вороны выклюют тебе глаза. Сначала один, потом второй, потом раздерут грудь, сожрут твое сердце и будут сдирать с костей плоть, пока не станешь одним из них и не присоединишься к ним в вечном кружении.
Тут я уже и сам пришел в ярость.
– Тогда какого черта вам нужен был мой «колодец»?
– Мне просто нужен был бакен, отмечающий границу, где я должен остановиться.
Бакен. Ну а на что я рассчитывал? Да и эти бедняги, выходит, поклонялись простому бакену.
– Что же не остановились? – с наивозможным ядом поинтересовался я.
– Да вот подумал… может, и не стоит останавливаться.
Я открыл рот, чтобы высказать все, что я на эту тему думаю, но тут он молча повалился набок и забился в жестокой судороге. Даже оттуда, где я сидел, видны были волны распространяющегося от его тела жара, словно кипел и плавился сам воздух.
– Чтоб тебе провалиться, – искренне пожелал я и завертел головой, пытаясь сообразить, как быстро снизить температуру.
Колодец. Идея швырнуть его в колодец была чертовски соблазнительной, но, кажется, туда он уже налетался. К счастью, рядом с колодцем была коновязь, а рядом с коновязью – глубокий каменный желоб, куда наливали воду идалам для питья. Как раз в эту минуту Бальдр, уже, видимо, собравший свою долю славословий, и Амрот вышли из храмовых дверей. Я заорал и замахал рукой:
– Эй, сюда!
Они рванули с места. Бальдр на бегу радостно приговаривал что-то вроде: «А Эскулап все же потравил нашего принца».
– Перестаньте молоть чушь и кладите его в желоб.
Они непонимающе уставились на меня, я показал. Бальдр легко подхватил Андрея на руки и опустил в каменную колоду, Амрот поднял ведро воды и окатил его, потом еще одно и еще. Вода, по счастью, была ледяной, так что температура падала быстро…
Вечер застал Мардука в доме запретных увеселений, который иные его сограждане почитали святилищем Иштар – хотя, по мнению Пьецуха, это больше смахивало на блудилище Короля Мух. Мардук не был уверен, как именно справлялись ритуалы во времена Иштар, но сейчас его единственное целевое посещение (в молодости будущий журналист полагал, что следует испробовать все, особенно если это все касается гастрономических изысков или пышногрудых жриц любви) закончилось сеансом блевоты в ближайших кустах. Запретные увеселения в лучшем случае включали связывание и бичевание – резидентов или клиентов, по выбору, – а в худшем заходили куда дальше. Пьецух не любил боль. Ни испытывать, ни причинять, ну не его это было, так что святилища с тех пор всеми силами избегал. Однако разговоры Отто фон Заубервальда, будь он неладен, все же заронили в его душу семя сомнения.
Мать-предстоятельница, называвшая себя Ираидой, встретила Мардука неласково и подобрела лишь при виде солидного кошеля с серебряными шекелями. Лицо ее было скрыто маской с ликом гневной богини, хотя, на взгляд Мардука, изображенное на маске лицо больше смахивало на орущего в любовном экстазе фавна. Они расположились в личном кабинете предстоятельницы, на бархатной оттоманке. Все здесь было багрово-красно-черных оттенков, а от тяжелого запаха курильниц и клубов дыма кружило голову. Окно было занавешено складчатыми шторами, хотя, по сведениям Мардука, никакое это было не окно, а потайная дверь, ведущая в покои для особенно захватывающих увеселений и самых почетных клиентов. Однако в святилище не убивали. По крайней мере официально.
– Что вам хотелось бы узнать? – без особой приязни проговорила мать Ираида.
Сидел бы Мардук в кресле, он бы побарабанил по ручке пальцами, но оттоманка была предельно неудобна, и барабанить можно было разве что по паркетному и не слишком чистому полу.
– Мне хотелось бы уточнить некоторые особенности культа. Говорят, что определенные ваши… техники имитируют спуск богини Иштар в мрачное царство ее сестры, Эрришкигаль.
Голос предстоятельницы, измененный маской, и до этого звучал не слишком дружелюбно, а сейчас стал откровенно враждебным.
– Зачем вам это знать? Вы же не являетесь адептом нашего культа.
– Я занимаюсь репортажем о подложных жертвоприношениях, и мне бы хотелось провести параллели…
– За эти параллели вам выпустят кишки в казематах Энлиля и вас же заставят их жевать, так что не морочьте мне голову, Мардук. Если бы не ваш дядя, я бы не согласилась на этот разговор. Скажите мне правду. Если вопрос будет прямым и честным, я, возможно, отвечу на него.
«А возможно, придушишь шарфом в своей тайной комнатке и пустишь труп плыть вниз по течению Евфрата», – подумал он.
С другой стороны, ему даже стало немного смешно. Отто ведь тоже говорил о корректной формулировке – как будто, задав правильный вопрос, можно было сразу причаститься ко всем тайнам мироздания. Мардук как журналист прекрасно знал силу верных формулировок, но также знал, что люди лгут, изворачиваются, умалчивают и приукрашают истину, где и как только это возможно.
«А, была не была», – решил он.
– Если бы Астарот/Астарта решил спуститься в царство мертвых, допустим, вовсе не для того, чтобы выпить вина со своей сестрицей и поболтать о последних новостях верхнего мира, – то ради чего?
Темные глаза жрицы под маской блеснули.
– А ради чего боги, демоны и люди готовы пересечь границу смерти, господин Пьецух? Разумеется, только ради любви.
Из-за складчатой шторы, словно в подтверждение ее слов, раздался громкий стон. Мардук не понял, наслаждения или боли.
Он вышел из Храма запретной любви через заднюю калитку (ха!) и, пройдя около дюжины беру, остановился под нависшими над аркой ворот и над улицей плетями дикого винограда. Тускло светил фонарь. От реки тянуло сыростью. Мокро блестела в этом вязком тумане брусчатка и предсмертно стенал уходящий на юг сухогруз.
Ему надо было собраться с мыслями, но очень хотелось выпить вина. Однако здешним забегаловкам он совсем не доверял – опоят какой-нибудь бурдой и обчистят карманы в лучшем случае. Следовало добраться до более цивилизованных кварталов на севере. Вызвать такси. Он достал из кармана кристалл с притихшим (возможно, задремавшим от избытка поступающей информации) дядюшкой и вдруг услышал какой-то звук. Что-то вроде приглушенного стона или всхлипа, а затем, чуть погодя, сырое липкое чавканье. Ему сразу представилась собака, копающаяся во внутренностях покойника, белая собака с окровавленной мордой. Мардук знал за собой этот недостаток, чрезмерную живость воображения, и попытался взять себя в руки. В конце концов, даже если собака… ест наверняка какой-то мусор или крысу, зачем ей упитанный журналист средних лет, да и не водится здесь настолько крупных собак… Он завертел головой, но вокруг были только стены и темные, наглухо закрытые ставнями окна домов.
От противоположной стены отделилась тень – как запоздало догадался Мардук, привлеченная рассеянным светом кристалла. И это не была тень собаки. Человек выступил из арки, ведущей во внутренний двор, и в руках у него было что-то темное, что-то сырое, неприятное, капающее, что-то, пахнущее опасно и отвратительно. Пьецух понимал, что надо бежать, быстро бежать назад к Храму Иштар, призывая на бегу дежурившего у дверей охранника, но не мог сделать и шагу. Вместо этого он в каком-то помрачении поднял кристалл, осветив лицо человека из тени.
Это был обвинитель. Обвинитель Синедриона.
В руках его сочился кровью омерзительный комок извлеченных внутренностей, а в подворотне лежало тело – Мардук успел заметить только раскинувшиеся из-под юбки белые ноги.
– А, опять вы, – скучливо сказал обвинитель. – Экая вы все-таки липучая зараза, господин Пьецух.
Он сделал пять шагов, пересек переулок и, вытащив из несопротивляющихся пальцев Пьецуха кристалл, что было сил шваркнул его о брусчатку. Во все стороны полетели осколки, и Мардуку показалось, что он услышал приглушенный крик, донесшийся из эфирных слоев, – это душа дяди Энлиля навсегда покинула этот мир.
– Нате, держите, – все с той же скукой произнес обвинитель и сунул в руки Мардука то, в чем журналист с ужасом опознал еще теплые, измазанные в крови человеческое сердце и печень и вонючие завитки кишечника.
Избавившись от своей жуткой ноши, обвинитель вытер окровавленные ладони о плащ Мардука, с удовлетворением оглядел получившуюся картину и почти ласково спросил:
– Ну что же ты стоишь, душегуб? Беги.
– А? – непонимающе выдохнул Мардук.
В ответ обвинитель извлек из складок своей нарядной, ничуть не заляпанной кровью туники свисток и дунул. Никакого звука Мардук не услышал и лишь с запозданием на пару секунд понял, что это свисток, которым призывают медных големов из городской стражи и их собак-убийц.
– Беги, беги, – повторил обвинитель и махнул рукой, словно отпуская Пьецуха или давая ему фору.
И Мардук побежал.