Добравшись до дома – слава всем Мертвым и живым богам, ведь ему постоянно чудилось, что за ним следят, еще миг – и сверкнет из толпы жадное лезвие или просвистит дротик… так вот, добравшись до дома, Мардук в первую очередь вытащил дядюшку. Однако отнюдь не из «дипломата», где он всегда держал на всякий случай запасной кристалл, именно тот, который передал послушнику, – а из особого секретного шва на воротнике рубахи. В кристалле ошалело носился огонек. Мардук был уверен, что если взять лупу и хорошенько присмотреться, то он разглядит бегающего внутри дядюшку Энлиля и даже его перекошенный, как при жизни, рот и капли слюны. Слюна летела у дядюшки изо рта, когда тот орал на племянника, и проделывал он это довольно часто. Вот и теперь.
– Засохни мои глаза! – вопил дядюшка. – Чтоб моим ногтям отгнить и печени порасти фурункулами! Во что ты, несчастный олух, ехиднорожденный сын не своей матери, опять ввязался? Ты, видно, желаешь зла мне и всему нашему роду, желаешь второй моей смерти, и семя моего брата сгинет, не породив ростка… а лучше бы оно и вправду сгинуло, а не превратилось в такого гнусного осла!
Так продолжалось бы еще долго, но Мардук опустил дядю в чашу с водой, и вопли превратились в невнятное бульканье.
Теперь следовало подумать, как быть дальше. Но сначала не мешало бы перекусить.
Полуденный свет, приглушенный энергией Благословенных Башен и все же нестерпимо яркий, застал его в общественной столовой при храме Эсагиль, что в квартале Рыбников. Рыбой здесь действительно провоняло все. Неподалеку располагался речной порт, оттуда слышались гудки барж, грохот следующих по рельсам товарняков и лязг погрузочных платформ. В столовой кормили паломников, приходивших в храм, и кормили бесплатно и довольно вкусно. В детстве Мардук бывал тут не раз – экономный дядюшка, посещая храм, не спешил покупать племяннику сладкие тыквенные шарики и орешки в меду, а водил его сюда. Здесь на металлический поднос с выемками, заменявший тарелки, храмовые служители плюхали по черпаку разваренной фасоли со специями, рыбного карри, а в самые хорошие дни – густую чечевичную похлебку. Паломники ели, сидя прямо на полу. Все они были с длинными бородами, в бедных, но приличного вида дхоти и больших тюрбанах. Когда маленький Мардук спрашивал, почему они не ходят в рестораны получше, ведь деньги-то у них водятся, дядюшка отвешивал ему подзатыльник.
– Ешь, что дают, и не слишком-то задирай нос. Эти люди не хуже тебя, а может, и гораздо лучше.
До нынешнего дня Мардук сохранил убеждение, что дядюшка просто не желал раскошеливаться, однако урок запомнил. Привычный вкус специй навевал воспоминания. Впрочем, не только их. За последние пятнадцать лет публика в столовой не слишком-то поменялась. Сюда захаживали и храмовые жрецы, видимо, также демонстрирующие смирение. Один из них, благословенный Шошан, как раз сейчас подобрал полы своей хламиды и пробирался между рядов паломников к нему.
– Молодой Мардук! – воскликнул Шошан, всплеснув руками.
На носу его поблескивали круглые очки в проволочной оправе, борода все так же серебрилась, шапка была столь же высока, как пятнадцать лет назад, – в общем, старик не изменился ни на волос.
– Да озарит тебя своим сиянием Солнечный Бык, да наделит отменным здоровьем твои ноги, руки и прочие части тела. Давно ты к нам не захаживал.
Старик, бесцеремонно подвинув тучного потеющего паломника, уселся рядом с Пьецухом и сунул нос прямо в его порцию чечевицы. Журналист поморщился. Манеры почтенного жреца тоже остались прежними.
Зачерпнув чечевицу отобранной у собеседника тонкой лепешкой, жрец направил ее в рот и благожелательно уставился на Мардука.
– Я был занят, – подавляя раздражение, ответил Пьецух. – Знаете, дела, мирская суета и все вот это.
– Понимаю, понимаю, – кивнул жрец, чуть не обмакнув свой внушительный головной убор в соус. – Что же привело тебя сюда? Неужто решил помянуть родителей, благослови их вечный Шазу, или, например, твоего почтенного дядю?
– Я сделаю это чуть позже. Пока же я ожидал вас.
– Меня? И чем же я, недостойный старик, могу помочь такому блестящему молодому журналисту, гордости своих предков и еще не рожденных потомков? Ведь потомков, как я понимаю, пока нет?
Глаза старца за стеклами очков под нависшими белыми бровями насмешливо блестели.
«Да он меня големит», – подумал Мардук, поспешно набивая рот остатками трапезы. Жрать все-таки сильно хотелось.
– Нет потомков, – сокрушенно кивая и поспешно заглатывая чечевицу, подтвердил он. – Я одинок в этом мире, с тех пор как дяди и родители покинули меня…
Дядюшка бы его за такое высказывание удавил, но не суть.
– И мне нужен совет. Понимаете ли… возможно, вы слышали о возвращении легендарного Вороньего Принца?
– Принца?
Старик нахмурился и приложил руку ковшиком к уху, хотя прекрасно расслышал его и в первый раз.
– Да, именно так, – подтвердил Мардук. – Вы же понимаете, Шошан, я журналист, до меня доходит разная информация, порой противоречивая. Но сейчас я услышал из нескольких надежных источников, что Вороний Принц, известный также под именем Андрас, вновь сошел в наш мир. По слухам, он провел почти две тысячи лет, следуя пути духовного возвышения…
– А разве он не демон войны и разрушения? – подозрительно блестя очками, спросил старый жрец.
«Кажется, разговор будет долгим», – подумал Мардук.
За день он посетил несколько храмов – Энлиля, Таммуза, Энки и даже святилище Иштар, нынче превращенное в дом запретных увеселений – хотя последнее считалось полулегальным. Жрецы Троицы смотрели на его существование сквозь пальцы, пока храм выплачивал двойные налоги. Везде его уклончивые речи не снискали ни восторга, ни даже внимания, пока наконец, совершенно измученный и уже глубоко вечером, он не добрался до храма Нергала. Эшумеша, расположенный на границе Чумного квартала и квартала Рыбников, самых неблагополучных и опасных из кварталов исторического центра города, пользовался у тамошнего населения определенной популярностью. Во-первых, посвященные бесплатно пользовали тех, кто не мог оплатить лечение даже в муниципальных больницах. Во-вторых, кроме Нергала, тут почитали и богиню Намтар, у которой тоже осталось немало поклонников. В-третьих, при храме кормили и бесплатно раздавали одежду. Также тут имелось две школы боевых искусств, что было очень кстати в районе, где драки, поножовщина и стрельба происходили каждый вечер, а зачастую и днем.
По собственной воле Мардук никогда бы не потащился в это гадкое место. Здесь легко могли обокрасть, а то и прирезать, и городская стража сюда почти не заглядывала. Еще до встречи с проводником ему успели предложить три вида маковой услады, совсем дешевый краденый тетрапед, двух женщин, мальчика и духовой пистолет. Все предложения он отверг. Дипломат, конечно, он с собой не взял, а вот на набрюшную сумку жадно поглядывали молодые татуированные волчата, кучками стоявшие на загаженных тротуарах. Да, местечко то еще. Мардука спасала аура местного, присущая тем, кто вырос в центре Нью-Вавилона и почти инстинктивно обходил его ловушки и опасности. К тому же у него были здесь знакомые. Один из них, высокий, худой как скелет, торговец оружием по имени Ашкарсуг и проводил его к храму, потому что без сопровождения журналиста не подпустили бы и на два эсса.
Святилище Нергала пряталось в низком и длинном одноэтажном здании, окруженном небольшой рощей финиковых пальм. Его покрывали граффити отнюдь не религиозного содержания. Вход освещал одинокий газовый фонарь, хотя, возможно, внутри сидел и слабый дух-светляк. Ашкарсуг познакомил его со жрецом-шуиллой, таким же длинным, татуированным и тощим, с полной пастью золотых зубов, а сам присел на корточки у стены. Как ни странно, жрец, представившийся преподобным Ушуром, его новостями заинтересовался.
– Вороний Принц? Тот, что наделал шухера своими двумя мечами в первые годы зимы Фимбул? – блестя золотом во рту, спросил шуилла.
На нем даже не было священнического одеяния – только ветхая рубаха с закатанными рукавами, расстегнутая на груди, и кожаные узкие штаны, на вид не особо удобные. На ногах рваные сандалии, зато за поясом – боевой скипетр-гистукул. На чисто выбритой голове был вытатуирован львиный череп, из глазниц которого росли цветы. Пьецух и жрец сидели на деревянных лавках за столом во внутреннем дворе храма, и напоминало это, если честно, внутренний двор начальной школы Мардука, а никак не святилище одного из самых могучих божеств Золотой Эпохи. Под крышей болтались на цепях такие же фонари с духами-светильниками. К ночи ветер усилился, и их свет метался по двору, будто играя сам с собой в пятнашки.
– Он самый.
Ушур постучал длинным ногтем по передним зубам. Зрелище это было далеко не приятное.
– А ведь он считался когда-то одним из воплощений Нергала. Возможно, это нам на руку. Правда, понадобятся доказательства. Я упомяну его в своей ближайшей проповеди, но, чтобы люди поверили, всегда требуется нечто большее.
Мардук передвинул к нему по столу кошелек с двумя десятками серебряных шекелей – и тут же по взгляду жреца понял, что ошибся. Ушур осклабился.
– Я отсек бы тебе руку за святотатство, не будь ты чужаком. Это там, в городе, вы считаете, что мера всему – медь, серебро и золото. А мы тут верим. Если Вороний Принц явит себя, люди пойдут в храм. Если ты солгал, мы придем за тобой.
Впрочем, Ашкарсуг, несмотря на искреннюю веру в несокрушимого воителя Нергала, деньги с охотой принял.
Тем же вечером новость разошлась по всем каналам с легкой подачи дядюшки Энлиля, который в заботе о племяннике тоже времени не терял и накропал крышесносный репортаж с привлечением Трисмегиста, пустынного гуля из окрестностей Равнинного Храма, а также чиновников космопорта, которые заметили на одном из верхних уровней пришвартовавшийся «Вингелот». Поскольку взорванная Башня, хвала Бельфегору и двум сотням принесенных ему внеплановых жертв, уже вновь заработала и биржевые котировки нерешительно поползли вверх на возобновлении торгов, репортаж имел успех. Немедленно подскочили акции нефтедобывающих и оружейных компаний. Весь мир жаждал новой войны, великой бойни, но желательно не на улицах Нью-Вавилона и других городов Земли или даже Марса, а где-нибудь там, в эфирных слоях, чтобы жевать орехи в меду и делать ставки.
Последним местом, куда Мардук Пьецух наведался этой ночью, была, как ни парадоксально, квартира старого приятеля его деда, возвышенного Рамаля Энкиду. Энкиду было уже за двести лет, он давно потерял зрение, что не мешало ему писать чудесную музыку. Великую, божественную, эфирную музыку. Музыку, которая трогала души и сердца, даже такие черствые и прожженные, как сердце Пьецуха. Второй, запасной кристалл он в основном и использовал для трансляции гармоний Энкиду, потому что дядюшка Энлиль их проигрывать наотрез отказывался – мол, его сразу выкидывало в Небесный Сад Гюлистан, где к нему начинали приставать развратного вида дэвы обоих полов.
Несмотря на возвышенность, Энкиду очень любил коммерческие заказы. Это, по его словам, было чистой воды вызовом – написать свое, но так, чтобы при этом удовлетворить клиента. Особенно часто он работал для Синедриона и для Небесных Хоров. Поэтому, услышав предложение Пьецуха, великий композитор скорее обрадовался, чем удивился. Мардуку пришлось практически опустошить унаследованный от отца банковский счет, но зато в результате он был уверен. Глядя в белые от катаракты глаза музыканта, на его высокий пергаментный лоб, он как будто уже слышал первые аккорды небывалого хорала. Ave verus princeps Andras. Да, он будет называться так. Почему-то Мардуку казалось, что мертвая латынь лучше всего подойдет для гимна Мертвому – да нет, уже Возрожденному – Богу.
Укладываясь спать под утро, когда сквозь ставни уже пробивались первые медно-золотые лучи, он впервые с момента ухода из здания Синедриона вспомнил о Майе. Для нее ли он так старался? Или – чего уж врать себе – дело было вовсе не в жрице, почти наверняка обреченной? Или не только в ней? Просто такова уж природа тех, кто все-таки – хоть сотой долей души, хоть самым ее краешком – верил в Мертвых Богов. Ему всю жизнь хотелось чуда. А теперь его попросили – нет, ему приказали – сотворить чудо собственными руками. Не для того ли он, Мардук Пьецух, обычный и даже не самый удачливый журналист, пришел в этот грешный мир? Не в том ли его предназначение? И не было ли в этом настоящей искры божественного? Мардук блаженно закрыл глаза, голова его коснулась подголовного валика – и тут он вспомнил, зачем, собственно, ездил сегодня в Синедрион. Весь сон прошел как не бывало. Кем бы ни был этот мерзавец-обвинитель, он не смеет так с ним обращаться. Шантажировать, угрожать, да еще и не ответить на главный вопрос – в чем фокус с жертвоприношениями и куда на самом-то деле подевали Астарота/Астарту? Мардук крайне не любил, когда крышесносный, по его мнению, материал уплывал из рук. Итак, пока брошенное в землю зерно набухает влагой и пробуждаются первые ростки, он сам расследует это дело.