В такси (за рулем сидел глиняный голем с глупой улыбкой) Мардук обнаружил, что весть о возвращении блудного сына Бездны была сегодня не самой крышесносной. В салоне машины работал вид-кристалл, транслирующий местную новостную программу. Нью-Вавилонская биржа открылась, как и обычно по будням, в семь утра, но уже к восьми торги прервались. Все котировки, чувствительные, как трепетная лань, рухнули из-за того, что какой-то придурок взорвал одну из цепи Благословенных Башен, охраняющих город и окрестности от Мертвых Земель.
– Dumkopf! Rotznase! – прокомментировал это голем. – Мать я его забором шатал!
У самого Пьецуха нашлись бы и более сочные характеристики на древнеаккадском, но тут они приехали.
– Так что, хозяин, будет война? – спросил на прощание голем, развернув к пассажирскому салону свою безглазую башку.
– А как же, всенепременно будет! – проорал Мардук, подхватил дипломат и выскочил из шайтан-арбы прямо на величественные мраморные ступени, ведущие к зданию Синедриона.
Настоящей войны не было уже пятьсот с лишним лет, с тех пор, как был усмирен и приведен к Общественному Согласию город Дит, давний брат и противник Нью-Вавилона. Хотя какой там брат! Разве что вроде тех братьев, которые, укурившись маковой отравы, выносят из дома все подчистую, да еще вдобавок и насилуют твою жену. Если в Нью-Вавилоне возводили храмы Астароту/Астарте и его вечному сопернику-супругу Бельфегору, в Дите предпочитали молиться Мушиному Королю. Обычные кровавые жертвоприношения Истерналий и Баал-Акиту показались бы скромным ручейком по сравнению с тем, что творилось там. Жители Дита устраивали набеги на окрестные поселения, насиловали, распинали, жгли и убивали, предавались нечестивым оргиям с участием животных и даже (по слухам) мелких демонов, хотя это уже сильно вряд ли. Улицы его были вымощены трупами и нечистотами. Сам-то Мардук, конечно, не видел, но так говорили и писали в учебниках истории. После Согласия воины Нью-Вавилона спалили Дит до основания, а его бешеные обитатели разбежались по округе и (опять же по слухам) до сих пор плодились там, за охранным кругом Башен, и практиковали свои грязные ритуалы. Мардук в это не верил, потому что и дураку известно – в Мертвых Землях долго не протянешь. Но так или иначе, а новость все равно абсолютно ничего хорошего не сулила.
В центре обширного атриума под потолком вращался вид-кристалл, транслирующий все те же новости и котировки. Кристалл был многогранным, каждая грань показывала свой канал, а звук был отключен. На одной из граней показали уволакиваемого городской стражей молодого человека, кажется, того самого утреннего подрывника. Он кричал, и, несмотря на молчащий экран, Мардук прочел по губам: «Прочь религиозных мракобесов! За науку! За просвещение!» Ага. Бей своих, чтобы чужие покрутили пальцем у виска.
В плане мирской роскоши Синедрион излишней скромностью не страдал. Здесь все было лучшим. Мрамор, благородное дерево, позолота и настоящее золото, богатые бархатные ризы, парадные хламиды, высокие шапки, украшенные драгоценными камнями, драгоценности на пальцах, блеск, блеск, блеск и мишура. Мардук Пьецух ненавидел Синедрион и одновременно был заворожен его показным величием. Организация, просуществовавшая столько тысячелетий, менявшая имя, структуру, назначение, умиравшая и воскресавшая, как сам Вавилон, как само человечество. Сейчас они считались гражданской властью, хотя непринужденно вмешивались и в военные, и в храмовые дела. Вот как, например, в этом случае.
Налысо обритый послушник с ярко накрашенным лицом и в веселенькой красно-фиолетовой ризе проводил его в нужный кабинет. Хозяин явно был птицей большого полета, вознесшейся над городом споро и мощно, вплоть до личного балкона за богатыми витражными дверьми. Наверное, оттуда открывался шикарный вид, однако никто Пьецуха на балкон не позвал, а указали ему на весьма скромный стул для посетителей, стоявший в самом конце длинного стола из полированного эбенового дерева. Сам хозяин восседал во главе стола, под непонятным и массивным золотым символом, напоминающим разбитый щит. Принадлежность символа Пьецух не опознал, но на всякий случай достал из дипломата кристалл памяти с мыслью запечатлеть кабинет. Обвинитель Синедриона яростно махнул рукой:
– Без снимков!
Пьецух пожал плечами и водрузил кристалл на стол.
– Представьтесь, пожалуйста.
– Можете называть меня Марсием Ареопагитом, – неприязненно прокомментировал обвинитель. – Вас порекомендовал мне саган Набу Леви как человека дискретного. Так что уберите кристалл.
– Как пожелаете. В любом случае это интервью появится в одном из городских изданий.
– Не забудьте представить мне на вычитку перед тем, как понесете его продавать.
– Разумеется.
Обвинитель был человеком неприятным, а по внешности и не скажешь – открытое лицо, аккуратная бородка, благородные черты, хоть картину воинственных мужей древности с такого пиши. Лицо его, кстати, показалось Мардуку смутно знакомым, но откуда? Обвинитель вроде бы совсем недавно занял эту должность после скоропостижной смерти предшественника.
– Итак, господин Ареопагит, как вы можете прокомментировать недавние события? – начал Мардук. – Бунт, вызванный народным возмущением против коррумпированных жрецов, практикующих подложные жертвоприношения? Не подскажете, каким именно образом собравшиеся на площади в тот вечер могли узнать об этих порочных практиках?
Обвинитель некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, а затем улыбнулся:
– Я думаю, нам следует прогуляться вниз, господин Пьецух. Но сначала отдайте мне кристалл.
Он протянул руку ладонью вверх. Рука воина с очень характерными мозолями, а никак не городского бюрократа.
«Что творится, что творится», – подумал Пьецух.
– Видите ли, в кристалле заключен дух моего дядюшки, и мне бы не хотелось…
Отделившийся от стены давнишний послушник поклонился Пьецуху и протянул ему деревянный резной ларец. На крышке были вырезаны некие, опять же неизвестные Мардуку, символы. Послушник открыл ларец, обнажив красную бархатную обивку.
– Вашему дяде будет тут чрезвычайно комфортно, – с нескрываемой издевкой произнес обвинитель.
Особых вариантов у Пьецуха не оставалось, так что он глубоко вздохнул и положил кристалл в ларец. Послушник захлопнул крышку и вновь отступил к стене.
Потом они спускались по бесконечной винтовой лестнице, явно не парадной, а напротив, довольно грязной, плохо освещенной и холодной, несмотря на царившую снаружи уже почти майскую жару. По дороге вниз, как догадался Пьецух, к казематам, названным – еще один момент горькой иронии – в честь того же Энлиля, не дяди, конечно, а божества, обвинитель Синедриона почтил его беседой.
– Я слышал, ваше семейство поклоняется Мертвым Богам, – начал он.
Такого поворота Мардук точно не ожидал.
– Это не запрещено законом, почтенный…
– А я вас пока ни в чем и не обвиняю. Просто интересно. Вы наверняка общались и с другими… гм… адептами. Сколько их сейчас примерно в городе?
– М-м… не более десяти тысяч, полагаю.
– А можете объяснить…
Обвинитель, шедший первым, резко остановился, так что Мардук чуть не вписался в его широкую спину. Ареопагит обернулся к журналисту, глядя на него не снизу вверх – как ожидалось бы, исходя из конфигурации лестницы, – а почему-то сверху вниз. Пьецух подумал, что этот феномен надо запомнить и включить в интервью во вводную часть.
– …какую пользу вы из этого извлекаете?
Пьецух задумался. Вообще интересный вопрос.
– Сложно сказать. Сам-то я давно не посещал Эсагиль. Но мне кажется, в этом есть что-то такое… прекрасно непрактичное. Вы не считаете, что население Земли погрязло в практицизме?
Ареопагит поднял бровь.
– О чем вы?
«О чем я? – лихорадочно подумал Пьецух. – И разве не я тут должен задавать вопросы?»
Вслух же он сказал:
– Больше девяноста процентов населения Земли являются демонопоклонниками. Это объяснимо, учитывая обстоятельства. Я, если что, о зиме Фимбул. Боги требовали искренней веры, а какая вера, когда нечего жрать и обгладываешь кости собственной матушки, сидя без воды и света в бункере? Демоны же требовали просто кровь. Практично. Быстро. Никаких духовных практик. Чик по запястью себе, а еще лучше по горлу какому-нибудь чужаку, и вот в жилище есть и свет, и тепло. Удобно. Веру же из себя не выдавишь в отличие от той же крови.
– Мы говорили о Мертвых Богах, – напомнил обвинитель, вновь начиная спуск.
– Да-да, о Мертвых Богах. Так вот, когда обстоятельства переменились, людям вновь захотелось верить во что-то более… непрактичное. Возвышенное. Я, разумеется, не говорю, что астартизм или бельфегорейство не возвышенны, но все же… вы меня понимаете.
«Надеюсь, что понимает, а то как бы тебе самому не угодить в эти казематы». Впрочем, Синедрион все же был мирской организацией, и вряд ли идущий впереди него человек истово поклонялся Великой Троице или отдельным ее представителям.
– Но куда обратить эту веру? Не все могут перебраться на Марс. Шаманизм? Ужасно, грубо, похоже на скотоложство и преследуется нашими иерархами. Верить в науку?
«Ага, как тот малый на экране. Наверное, он очень верил в науку, по крайней мере в силу взрывчатки».
– Но наука тоже не возвышенна. Она требует доказательств. Это, по сути, вообще не вера, она похожа на демонологические практики – ты выполняешь определенный ритуал, и, если все сделал правильно, результат гарантирован. Нет особой разницы в том, чтобы перерезать горло заложнику, проливая кровь на алтарь, или тереть эбонитовую палочку, вырабатывая статическое электричество.
«О Великий Мардук, что я несу! Меня точно посадят и, возможно, будут пытать».
Но уста его сами продолжали изрыгать бого- и демонохульства.
– И вот людям традиционным ничего не остается, кроме как верить в Мертвых Богов. В этом даже есть особая красота. Вера без малейшей корысти. Вера в то, что точно не несет никакой практической пользы. Мне кажется – да я точно могу сказать на примере своих родителей, – что такая вера должна быть намного сильней и крепче, чем в богов живых и дееспособных…
«Мне крышка».
Обвинитель снова остановился и развернулся к Мардуку, нависнув над ним… и громко расхохотался. Смех был настолько веселый и заразительный, что Мардук, вытирая выступивший на лбу пот, и сам начал хихикать.
– Интересное мнение. Интересный вы человек, гражданин Мардук Пьецух. Впрочем, мы уже пришли.
Они стояли перед массивными металлическими дверьми. Стражи тут не было – ни людей, ни големов. Зато была выемка, подходящая под человеческую ладонь. Ареопагит и вставил туда ладонь и произнес несколько слов на неизвестном Пьецуху языке (а это уже что-то, потому что журналист знал более тридцати языков). Двери со скрежетом разъехались и исчезли в стенах, открывая широкий проход. Обвинитель ступил через порог, и Пьецух молча последовал за ним. Они оказались в длинном, тускло освещенном коридоре. По обе стороны виднелись такие же двери. Из-за них не доносилось ни звука. Пьецух тем не менее ощутил неприятную нервную щекотку, словно оттуда неслись ужасающие вопли пытаемых. Может, кстати, и неслись, просто для того, чтобы их услышать, нужен был второй слух. Спустя полторы сотни метров этого безрадостного пути они остановились перед дверью, ничем не отличимой от других. Ритуал открытия повторился. Пьецух шагнул внутрь, чуть на отшатнулся обратно, оглушенный резким металлическим запахом крови и паленого мяса, ослепленный красным светом треножников… А потом он увидел Майю.
Майя, жрица Астарота/Астарты, хотя в ее исполнении все же скорей Астарты, чем Астарота. Женщина с фиалковыми глазами, с медленной улыбкой, пленительной, как все посулы Бездны. С большой, зрелой грудью с маленькими темными сосками, со смуглой кожей, с высокими скулами, с тяжелой гривой иссиня-черных волос, прекрасная, как та (святотатство, святотатство), кому она служит. Они встречались не часто, в основном во время ритуальных совокуплений Истерналий. Непонятно, почему Майя выбрала его – невысокого, полноватого человека не самых бойких лет и одной из самых презираемых в городе профессий. Журналистика приносила деньги, но не уважение. Производить слова в городе ста языков могла даже собака. Даже кристаллы памяти, даже големы. Что тут такого необычного? А Майя была необычна – жемчужина, пускай и сверленая, кобылица, пускай и объезженная, она не утратила внутренней свежести и чистоты.
Теперь она сидела на козлах. На пыточных козлах. Точнее, не сидела, а устало падала. Палач в красном одеянии и кожаной маске не давал ей опираться на козлы связанными руками, из ее разодранной острым краем промежности текла кровь, а к ногам были привязаны ведра с камнями.
«Ну что за средневековье», – подумал журналист внутри Мардука, в то время как человек внутри него уже орал во весь голос и бегал кругами.
Майю необходимо было спасти.
– За что… – хрипло пробормотал он и сглотнул.
«Не лезь в это дело», – сказал еще кто-то практичный и тоже внутри него, только Мардук уже не слушал.
– В чем она обвиняется?
– То есть я не ошибся?
Ареопагит сложил руки перед грудью и улыбнулся – совсем другой, далеко не столь веселой улыбкой, как пару минут назад на лестнице.
– Вы знакомы?
Надо было отпираться. Мардук коротко кивнул.
– Что вам от меня надо? – тихо спросил он.
– Почему вы считаете, что мне что-то надо от вас? Напротив, это вы пришли ко мне, просите интервью, интересуетесь преступницей.
– Не будем ходить вокруг да около, – совершенно неожиданно для себя сказал Мардук, глядя в зелено-карие глаза обвинителя Синедриона.
Впрочем, в этом сумрачно-багровом свете треножников глаза Ареопагита казались красными, как у демона.
– Вы могли дать интервью любому из городских изданий, но согласились разговаривать почему-то с независимым журналистом. Кажется, моя хваленая дискретность тут ни при чем, да и нет у меня никакой особой дискретности, кто больше платит, того и тапки. ВЫ притащили меня сюда…
Майя на козлах зашевелилась и застонала. Кровь текла у нее по внутренней поверхности бедер, по голеням и лодыжкам, лужицами скапливалась на полу под козлами. Неужели жрица узнала его голос? Хотелось бы верить, что так, но лучше бы не узнавала, ни к чему ей ложные надежды.
– Славься, Инанна двуликая, – выдохнула она на древнеаккадском.
– Еретичка, – покачал головой обвинитель. – А также блудница, соблазняющая добродетельных граждан своей непристойной красотой. И все же, Мардук, сколько в городе верующих в Мертвых Богов? Мне нужна точная цифра, а потом мне нужно, чтобы вы кое-что сделали…
Уходя, он оставил свою подвеску Майе. Та была уже без сознания, когда ее сняли с козел и понесли к лекарям (хотелось бы Мардуку надеяться, что к лекарям), так что он просто нацепил золотую цепочку ей на шею. Обвинитель выразительно посмотрел при этом на палача – значит, оставалась надежда, что солнечный щит пробудет на груди жрицы некоторое время, а не перекочует немедленно в карманы пыточных дел мастеров или стражников.
«Да пребудет с тобой пресветлый Мардук», – тихо шепнул Пьецух.
Ему предстояло многое сделать.