Овечка не сомкнул глаз. В его голове, отталкиваясь от стенок, скакала мысль. Точно мячик для пинг-понга, она ударялась о свод черепа и отбивалась то одним виском, то другим. «Он врет тебе!» – такое искреннее, яркое, окрашенное в черно-белый. С Овечкой подобного не бывало: всегда было либо одно, либо другое.

Слова Якко были истиной. Но и слова Букими… были истиной. Две спорящие друг с другом истины – это ведь нонсенс, да?

С Овечкой не бывало и навязчивых мыслей. Он сел на постели, которой служил ему матрас на поваленном книжном шкафу, и растер запястья. Их снова ломило. Жара усиливалась, а следом за ней грозил обрушиться дождь. В котельной влажность порой становилась запредельной, и оттого тело покрывалось липким потом.

Вот и сейчас.

Рофутонин сопел у стенки: сложно было понять, где начиналась его голова. Человеческое тело было самым нерациональным, что мир мог дать им. Овечка поправил простыню, под которой бугрилось бесформенное нечто Рофутонин, и встал с постели.

Все прочие, свернувшись клубками в большом гнезде, спали. Тьма милосердно окутала их, и лишь надоедливый фонарь под самым окном высвечивал рваными мазками татами в коридоре. Овечка видел больше, чем мог видеть человек, и оттого всегда ступал уверенно. Теперь, когда его ноги застыли в нерешительности у очага света, он приходил к неутешительному выводу.

Привыкнув всецело полагаться на зрение, он не знал, что делать, когда оно изменило ему.

Пальцы ног коснулись окошка света. Он шагнул осторожно, будто на полу могли быть ловушки. Глупая мысль, но… кто теперь знал, что могло быть, а что нет?

В обставленном рисоваркой и чайником уголке, выдававшем себя за кухню, было совсем темно. Овечка ощупью отыскал чашку. Внутри котла началось движение, и затем прозвучал голос Окадзаки-сана:

– Не спится?

Овечка пожал плечами, но этот жест утонул в темноте. Ему никогда не приходилось говорить с Окадзаки – это был какой-то монах, которого Букими притащил забавы ради. Просто игрушка – такая тихая и бессловесно сносящая все, что руки хозяина готовы предложить.

– Понимаю. – Он продолжил.

Овечка увидел, что у него родился какой-то вывод. Какой-то вывод о нем. Но был ли он верным? Как теперь можно было отличить верное от неверного? Будто подслушав его мысли, Окадзаки вновь заговорил:

– Накануне дождя у меня тоже бывает тревога. Думаю, это осталось от наших предков – быть начеку, чтобы дождь не уничтожил посевы и не затопил дома.

– У меня нет предков, – ответил Овечка.

– Конечно есть. Мы все приходим из какой-то точки, и ты не исключение.

– Я не человек.

– Но ты существуешь. Никто не появляется из ниоткуда.

Овечка уловил тонкую нитку теории и схватился за нее обеими руками. Она вела его к Дамбе и к ребенку, поджимающему холодные ноги и кутающемуся в одеяло, когда за окном гремел гром. Овечка не видел, но чувствовал, что Окадзаки улыбнулся.

– Кто ты такой?

– Никто. Ни мужчина, ни женщина – всего лишь простой монах.

– Откуда ты ведаешь вещи?

– Я съел очень много книг.

Овечка вздрогнул, подумав о Рофутонине, который без конца тащил в рот несъедобное барахло вроде посуды или одежды. Или книг.

– Ты знаешь?.. – Овечка замолчал, пытаясь сформулировать то, что хочет спросить. Разум, в беспокойстве ища ответы, сражался с его маленьким упертым ртом. – …Ты знаешь, как отличить правду от лжи?

Окадзаки-сан сел, зашуршав по металлической стенке котла, и подвинулся к самому краю.

– Когда узнаю, стану Буддой. Но знаешь, встретишь Будду – убей Будду.

– Я не понимаю.

– Хочешь освободиться от уз – убей то, к чему привязан. Убей свой глаз, которым привык смотреть, и сможешь увидеть больше.

Овечка кивнул. Он отвернулся к закутку, где чайник, стоявший на раскалившейся плитке, готовился пустить первый полупрозрачный пар. Пальцы Овечки вслепую прошлись по столешнице и ощупью нашли рукоять ножа. Кончик ножа озарился неясным светом, когда Овечка поднес его к глазу.

На оконном стекле появился конденсат. Когда Букими заворочался грязной кучей где-то под покрывалом, дождь уже прошел; на улице царила серая дымка – последние капли прохлады перед грядущим знойным полуднем.

Овечка сидел, скрестив ноги, над тонкой книжонкой. Его обычно ясные глаза – оба целых – и сами были похожи на водную взвесь за окном. Он плыл где-то там, за украшенной линиями и пузырьками радужкой, в своих мыслях, скользил между строчек. Букими улегся на спину.

– Решил встать пораньше?

– Ты мне врешь? – Овечка не обернулся. Его тело было расслаблено, а голова, окруженная распушившимися от дождя волосами, будто была погружена в облако.

– Нет, – ответил Букими, и тогда Овечка взглянул на него. Он остался неподвижным и ничего больше не сказал. Букими поплелся в дальнюю кафельную комнату – уборную.

Из зеркала на него смотрело похожее на человека изувеченное существо с маниакально блестящими зрачками. Половину его лица теперь скрывали повязки – они постоянно ссыхались красным пятном вокруг глаза.

Букими неторопливо размотал бинты и открыл воду. Несколько десятков висели тут же на деревянных подставках для полотенца и прели. «Следовало бы вынести их на солнце, – подумал Букими – да соседи не поймут эту россыпь светло-коричневого». Свет помигал, заставляя его движения наполовину теряться в темноте, а наполовину замирать на свету. Будто листаешь фотографии. Когда Букими скинул тряпки в раковину, существо в зеркале стало зловещим.

От глаза почти ничего не осталось. Кожа слезла, обожженные мышцы стянуло красными перетяжками. В двух местах они больше не сжимались – черные основания обугленных связок отмерли. Челюсть двигалась, контролируемая только одной, левой стороной. Волосы с правой стороны походили на волосы Якко: они сжались, спружинили, стали мелко завитой губкой. Букими коротко сплюнул и потянулся за сухими перевязками.

Этот ублюдок… за все заплатит.

Овечка вышел на улицу в начале шестого вечера. Рофутонин брел за его спиной: высокий, тонкий, будто весь сотканный из сахарного тростника. Его рот с трудом открывался, блестящие губы оставались неподвижны, даже если он говорил. Букими остался внутри; Ренаи скакала впереди от дороги к витринам, от клумб к столбам, точно мячик. Гэндацу шел следом, держась немного поодаль. Его лицо было красное от пара, и ноги под новыми брюками – забинтованными. Он прихрамывал на поворотах, но не жаловался.

Из окон магазинчиков лилась чудесная музыка: не чета современному безголосому пению под фонограмму. Это была точно воздушная волна: накрывая с головой, она давала отдых натянутым нервам.

– Сегодня двинемся на юг. Поспрашиваем на рынках и среди бездомных. Кто-то должен был ее видеть, – Овечка перевернул страницу записной книжки Букими.

– Не понимаю, как она может прятаться в таком маленьком городе. – Гэндацу заглянул ему через плечо. – Может, надо просто думать, как женщина?

Они втроем дружно подняли взгляд на Ренаи. Присев у бордюра, она сосредоточенно собирала рассыпанные по асфальту блестки себе в ладонь, а после проводила по ней языком. Гэндацу передернуло.

– Ладно, забыли. Че там по плану, рынок?

Он шагнул вперед на перекресток. Овечка наблюдал, как его спина мотыляется из стороны в сторону при ходьбе. Должно быть, его произвели в Осаке. По крайней мере, это объяснило бы кансайский акцент.

Они спустились по бесконечным крошечным лесенкам, раскиданным тут и там. Через час Овечка подумал, что им, должно быть, следовало найти художника. «Высокая, черноволосая» слабо подходило на конкретное описание, а каким был вопрос, таким и ответ. Никто ничего не слышал о Хёураки.

О цукумогами, способной возвращать утраченное.

– Мы могли бы освободить пару предметов. – Ренаи выскочила из-за пышной зелени склонившихся лип.

Овечка моргнул и посмотрел на нее в упор.

– Только если это не помешает основной цели.

– Основной цели… – Ренаи не договорила. Цикл насилия внутри ее головы носил хаотичный характер; то она, будто просыпаясь, становилась совершенно нормальной женщиной с легким прибабахом, то вдруг решалась изображать серийную убийцу, и метаморфозы эти были непредсказуемы.

Теперь ее безумие в очередной раз покинуло тело; она стояла прямо, лишь слегка ссутулившись, и подставляла солнцу рябое лицо. В такие моменты Овечка мог понять, что она имеет в виду, в остальные же… Будто говоришь с собакой. Есть, гулять, играть. Больше ничего.

Овечка кивнул ей и быстро спустился со ступенек.

Место, куда они попали, было тихим и темным. Старинные домики жались друг к другу: все они были низкими, и часть из них, та, где древесина износилась сильнее, была снабжена подпорками. Пара сгорбленных, кутавшихся в многослойные одежды мужчин сидела прямо на земле. В руках один из них держал стакан.

– Аспода… – сказал Гэндацу. Овечка сбавил шаг, останавливаясь на полпути. Рофутонин едва не споткнулся о него; обогнул его с правого плеча и склонился к его голове.

– Простите, Овечка-сан… Но мне кажется, мы поступаем неверно.

Немыслимая смелость для самурая.

Овечка уловил оттенки сожаления, а за ним – глубокого, всепоглощающего страха. Овечка открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся. Точно ли то, что он видит, – это истина? Точно ли он видит все?

Рофутонин был высоким и нескладным; суставы на его руках были крупными, а сами кости – тонкими, хрупкими. С каждым днем он все больше напоминал длинную нескладную птицу.

– Почему ты так думаешь?

Рофутонин вздрогнул. Заданный Овечкой вопрос застал его врасплох, и он, точно оглушенный вспышкой, отступил на шаг. Голос Гэндацу сливался с перешептыванием кленовых крон, с шорохом колес редких автомобилей, снующих там, внизу. Овечка смотрел, и оттого Рофутонин сжимался, становясь будто немного меньше.

– Думаю, наши действия… Столько человек погибло.

– Жизнь вещей важнее человеческой или нет?

Рофутонин опустил взгляд. Зубы прикусили нижнюю губу; они сверкнули жемчугом на скользящих по воздуху солнечных лучах.

– Думаю, все жизни равны.

Овечка нахмурился. Теперь за страхом, от которого все нутро Рофутонина дрожало, как осенний лист, появилось что-то другое. Некий плотный шар убеждения, будто слепленный из снега, стоял крепким ледяным щитом. Это было… неуместно.

В последнее время весь мир был неуместным.

– Это неверно, – только и ответил Овечка.

Рофутонин закусил щеку. Овечка уже почти развернулся, когда он продолжил:

– Если жизни предметов так важны, что ради них стоит убивать людей, то где они – эти предметы?

Овечку будто поразило молнией. Воздух, ставший в последние дни особенно прозрачным – зыбким, – больше не мог служить опорой; он был точно все его внутреннее основание, спаянное из уверенности, убеждений, знаний. Но то, что обладало беспощадной точностью, пошатнуло его еще больше. Математика.

Глаза Овечки – огромные – заскользили по лицу напротив. И давно он… давно Рофутонин думает об этом?

О том, что, сколько людей ни погибло бы от их руки, отряд не полнился. Лишь осколки душ, которые Овечка по настоянию Букими собирал, множили его силы.

– Гэндацу, – бросил Овечка, не отводя взгляда. Рофутонин, опираясь на странный шар внутри себя, выпрямился. Его тонкую, сотканную из тростника фигуру окружали крошечные листочки. – Идем.

Руки Гэндацу легли в карманы. Ренаи, стоящая поодаль, нехорошо прищурилась. Двое мужчин, пожав плечами, поднялись на ноги. Их шаркающие шаги стихли за стеной одного из домов, но никто из «Числа смерти» так и не тронулся с места. Крохи пыли, скользящие по потокам ветра, замерли; напряжение залило их выше макушек, повиснув призраком между их телами.

Рофутонин отмер первым.

– Думаю, на рынке можно будет захватить немного говядины. Букими-сан ведь любит ее, да?

Он посмотрел на Ренаи. Она напоминала хищного зверя – под ощетинившейся шерстью, под тонкой, пахнущей старостью кожей натянулись мускулы. Шагнула вниз по ступеням, однако остальное тело ее осталось неподвижным. Рофутонин физически чувствовал, как ее приближение отсчитывает секунды его жизни. Ренаи неторопливо подошла и прошла между ним и Овечкой. Лишь когда его взгляд натолкнулся на ее спину, Рофутонин наконец смог вдохнуть.

– Да, и еще эти глупые фрукты с толстой коркой. – Ее голос вдруг стал совсем девичьим. – Но тогда я хочу заколки! Команучи-сан говорила, будут заколки!

Гэндацу сложил руки в замок и сладко потянулся. Овечка, не сказав ни слова, спустился к нему, и вместе они вышли к шоссе. Рофутонин поплелся следом.

Признаков Хёураки обнаружить не удалось – в очередной раз.

Ребра, болящие на вдохе.

Эйхо повернул руль на улицу M. Его встретил привычный запах жареных яиц, доносящийся со второго этажа. Было утро; он остановил мотоцикл у обочины и стянул с себя шлем. Гоюмэ, прижавшаяся к его спине, не опустила рук.

В зеркале заднего вида начали путь первые прохожие. Крыльцо магазина сети «Дайго» сияло чистотой; стены были выкрашены в новый свежий цвет поджаренного блинчика. Мию-чан, покачиваясь на каблуках, появилась за поворотом и медленно приблизилась к витринам. Пошелестела ключами. Встретилась с Эйхо взглядом перед тем, как перешагнуть порог под тихую мелодию музыки ветра.

На ее лице не отразилось ничего. Эйхо удержался от того, чтобы поднять руку в приветствии. Неужели она… не узнала его? В витринах вспыхнул белый свет. Хозяин всегда говорил: «Правильное освещение гарантирует хорошие продажи». Эйхо поспешил прогнать это воспоминание. Не хотелось думать, кому из двоих «Кёичиро» оно принадлежит.

Он снял мотоцикл с подножки и, выпрямив его, повернул ручку. Тот тронулся и тихо, будто крадучись, проехал мимо стеклянных дверей. Запах жареного яйца преследовал его еще пару улиц, прежде чем он выбрался к витринам совсем другого толка. И – нашел среди них дорожный храм.

Якко перевернулся на живот и подгреб подушку под себя. Раннее утро не было его временем, но начинавший шуршать ни свет ни заря Джа игнорировал этот факт. Досадно. Не справившись с удержанием в руках последних нитей сна, Якко сел и театрально вздохнул.

Он располагался на диване при входе. Камо спал на соседнем – ну и крепкие же нервы у сегодняшних школьников! Никакими ужасами их не пронять. Якко подвинулся к краю и потянулся за лежащей на столе газетой. Ей было уже четыре дня – ровно столько, сколько прошло с трагедии в концертном зале.

Ровно столько, сколько Якко пытался отоспать свою бессонницу.

– Что на завтрак? – спросил он Джа, но Джа не ответил. Порой он вызывал уважение в своей непримиримой способности держать оборону, но в остальное время преимущественно раздражал. Якко поднялся на ноги и поплелся к дальнему коридору.

– Куда? – строго спросил Джа, а Якко только того и ждал!

– Узнаю у Сэншу-чана, что на завтрак. – Якко осклабился.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. – Когда заговорил слабый понурый голос, они оба – Якко и Джа – едва не подскочили на месте. В дверях стоял Эйхо собственной персоной. – Я заехал за паровыми булочками.

Эйхо отводил взгляд. Якко сверлил его своим, не давая расслабиться ни на секунду. Очевидно, тот был чудовищно сконфужен; еще бы, не каждый день заявляешься домой после убийства, а там сидит твой мертвец! Якко эта мысль рассмешила и еще немного обидела. Значит, и знать не знал, что он жив, да? Значит, и не надеялся ни секундочки?

Сэншу держал Эйхо за плечи. Вокруг них разливалась приторная атмосфера светлых братских чувств. Якко посмотрел на Джа и совсем скис. Тот стоял, отгораживая сладкую парочку от самого ужасного особого предмета на свете, и напоминал готических перцев, собирающихся в Хараджуку[11].

– Ты теперь?.. – Эйхо оборвал речь, глядя на инвалидное кресло, в котором сидел Сэншу.

– Уже гораздо лучше. – Сэншу улыбался. Его глаза блестели, будто он вот-вот разревется. Якко фыркнул. – Я хотел извиниться за…

– Не стоит. Я все понимаю. Понял, пока был в пути… – Эйхо едва улыбнулся. Чуть поодаль, за его спиной, расположилась Гоюмэ. Она молчала.

– Классно, а передо мной никто не хочет извиниться? – Якко растянул губы в широкой улыбке, но на него тут же обрушились кислые мины в количестве трех штук. Он фыркнул громче. Не очень-то и хотелось!

Дверь бара распахнулась. Следом за взмыленным Камо, который напялил на себя новый глупый свитер, появилась Сотня. Она молча прошла в глубь помещения и присела за столик к Гоюмэ. На лице второй сразу отразился цвет, будто в нее влили немного крови. Якко приподнял бровь.

Камо остановился у порога. Эйхо взглянул на него быстро, но тотчас же отвернулся. Трус. Якко скрестил руки на груди и откинулся на спинку дивана, который служил ему спальней, обедней и зоной вечернего отдыха за газеткой-другой.

Поджав губы, Камо повернулся к Якко:

– Доброе утро. Они тебя не обижают?

Якко едва не подпрыгнул на месте. В его мире столкнулись две тектонические плиты, и ядро, приблизившись к ним, отплясывало сальсу с внутренней стороны ребер. Его рот против воли растянулся в улыбку, а брови поднялись, и лицо приняло такое слащавое выражение, что… Ох, ну и дела!

– Все хорошо, – сказал он будто в трансе.

Камо кивнул и повернулся к остальным.

– Это надолго? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретному. Сколько теперь Эйхо ни стремился поймать его взгляд – все было напрасно. Якко вдохнул эту мысль вместе с сухим острым воздухом – теперь это был его друг. И отчего-то этот подарок хотелось запрятать подальше от всех остальных.

Сэншу беспомощно посмотрел на Эйхо. Они действительно еще ничего не успели обсудить. Эйхо пожал плечами, и Сэншу тронул его за плечо:

– Пара недель?

Эйхо прикусил щеку. Сэншу повернулся к Камо и улыбнулся с отцовским видом.

– Пара недель точно, а там посмотрим.

Камо не ответил. Он схватил со стола один из бумажных пакетов с булочками и кивнул Якко:

– Есть минутка?

У Якко было очень много минуток.

Бенни выскочила из дома в половине девятого утра. На службе ее не ждали; на ее памяти это был первый день, когда она была рада выходному. Она села в остывшую машину спустя три минуты. Ее всю обдало запахом кожи и пластика. Она приоткрыла окно и, просидев еще две минуты, завела машину.

Теперь ее глаза постоянно обращались к часам.

Она покружила по району и затем выехала на улицу T. Здесь было тихо, как и всегда; шоссе начинало вилять там, впереди, через несколько миль, а потом сворачивало к пересохшему каналу. Следом за каналом лежал пролесок, затем – кладбище, а после – выезд из этого проклятого города. Бенни сунула в рот сигарету. Отличный день, чтобы приобрести привычку, от которой будешь избавляться сквозь пот и слезы.

Бенни и сама не знала, что именно хотела найти. Зато знало ее бессознательное, дорисовывавшее картинку всякий раз, когда Бенни вздрагивала от вида разметавшихся по ветру черных волос. Когда, проехав чуть вперед, притормаживала, чтобы заглянуть в лицо их счастливому обладателю.

Она искала лицо Киона.

Она искала Хёураки.

Бессмысленные часы, которые она проводила вне участка и вне перезвонов с Уайтбладом, обретали смысл только тогда, когда были заняты поисками. Она вновь взглянула на запястье. Стрелки почти добрались до полудня. Она повернула руль и съехала на подъездную дорожку крошечной заправки на окраине города.

Здесь почти никого не было. Низкое здание с маленькими окнами было оснащено огромной трубой. Значит, здесь пекут какую-нибудь дрянь, верно? Бенни припарковалась и двинулась мимо бензоколонок на своих двоих.

Магазинчик был чистым. Покосившиеся стены поддерживали съезжающий к дальней стене потолок. Раскачивалась лампочка у входа. Бенни прошла между стеллажами с сухими завтраками и подошла к прилавку. Здесь стоял кипятильник. Маленькая витрина предлагала богатый выбор из четырех видов шифонового бисквита. Бенни не глядя протянула деньги за третий и двинулась назад.

Когда она открыла дверь, ее обдало сильным ветром с запахом бензина и жвачки. Она помотала головой и почти уже сделала шаг с крыльца, как вдруг ее внимание приковалось к одной точке. Это был красный «Крайслер»; его владелица, одетая чересчур открыто, с торчащими в стороны зелеными волосами, привалилась к капоту и перебирала пластиковые карточки.

Бенни двинулась к ней. Ее шаги были осторожными, выжидающими. Женщина медленно выдула огромный розовый пузырь: лопнув, он повис на ее носу. Бенни остановилась в десяти шагах.

– Кто вы?

Женщина пожала плечами:

– Я Сэнко. А ты? Кто будешь?

Бенни выдохнула и расслабилась. Очередная доходяга, насмотревшаяся всякой американщины, окутывающей романтическим флером бродяжничество и случайный секс.

– Откуда у тебя эта машина? – Мысль, пришедшая Бенни в голову, тут же слетела с ее языка. Она успела пожалеть об этом еще прежде, чем договорила.

Сэнко перегнала жвачку за другую щеку.

– Спросишь внутри, а?

Она оттолкнулась от автомобиля и с самым невозмутимым видом открыла дверцу. Ее движения были немного ломаными, будто она не просыхала несколько дней.

– Могу я увидеть ваши документы?

Она закрыла за собой дверцу. Стекло опустилось. Сэнко, зажмурив один глаз, выставила локоть и оперлась на окно.

– Не-а. Ну, ты едешь?

Бенни с удивлением обнаружила, как настороженность уступает место новому, такому редкому в ее вечной бдительности чувству: заинтересованности. «Сэнко» была беспардонной, игнорировала социальные устои, да и имя имела мягко говоря… В голове вдруг что-то щелкнуло. К щекам прилила кровь. Затруднилось дыхание. Бенни попыталась припомнить номера из списка цукумогами. Двести первый, двести второй… Среди них был объект, разъезжающий на красном «Крайслере». Его же видели возле Ичису. Она сама говорила об этом Уайтбладу!

Бенни бросило в жар. Она приняла эту женщину за человека, угнавшего «Крайслер», но что, если… это был объект собственной персоной?

Они наконец встретились.

Теперь Бенни точно была уверена, что один из двух людей по имени Уэда Кёичиро также был объектом. Возможно, даже оба! Теории роились в ее голове с огромной скоростью. Бенни вдохнула поглубже, чтобы вернуть себе самообладание.

От близкого контакта с объектом подгибались колени. Бенни смотрела за тем, как Сэнко замерла на месте. Будто игрушка с заводом, у которой кончился заряд. Солнечные лучи, скользящие по асфальту, обтекающие тени от листвы, бродили по капоту, отбрасывая блики. Бенни фыркнула и решительно направилась к дверце пассажирского сиденья.

Красный «Крайслер» тронулся; Бенни ощущала себя находящейся внутри иллюзии, когда смотришь на экран телевизора и видишь в нем себя же. Подобного ей не приходилось раньше испытывать – будто все, что ее окружало, было одновременно настоящим и придуманным.

Сэнко не глядя ткнула на одну из кнопок магнитолы. Из динамиков хлынул задорный японский рок. Она вся была совершенно, до оскорбительного неподозрительной. Будто сбежала с рок-фестивалей, прихватив с собой яркий запах дыма и звон из динамиков. Она была такой… простой и непосредственной, что у Бенни зубы сводило.

Она так привыкла все усложнять.

Машина двинулась; не доехав до выезда из города полмили, она вдруг сместилась на обочину и развернулась через сплошную.

– Ты в курсе, что у тебя в машине полицейский?

– Ага. – Сэнко невозмутимо взглянула в зеркала заднего вида. – Арестуешь меня?

Бенни нахмурилась. Да что эта девчонка…

– Кто ты такая?

– Я Сэнко. Сговорились же. А ты Бенуа-сан из участка. Ты разве не по уголовке? (Бенни кивнула.) Значит, не оштрафуешь.

Немыслимо.

Бенни покачала головой и сделала то, что было ей кардинально не свойственно, – пристегнула ремень.

Они проехали немного назад, к центру, и свернули на северо-запад. Бенни безучастно наблюдала за тем, как в окне проносится выжженный солнцем бетон. Чем ближе к окраине они были, тем легче дышалось: дорожную пыль убавляли вода и пышная листва. Считаные годы оставались до момента, когда последние очаги городской природы сожрет прогресс.

– Куда мы едем? – спросила Бенни, чтобы хоть что-то спросить.

Ее спутница (или это она здесь спутница?) не выглядела человеком, который дает полную информацию. Или который знает что-то о группировках объектов, их деятельности, чем-то подобном. Она была будто птичкой, наблюдающей за распрями с высоты полета.

– Я везу тебя туда, куда тебе очень нужно.

– А куда мне очень нужно? – Бенни приподняла бровь. Извилины в ее мозгу напряглись со всей силой. Ничего. Никакого намека на ответ.

– Не знаю. Увидим. – Сэнко повернулась к ней и лучезарно улыбнулась.

Бенни растерялась. Эта женщина была чудовищно открытой – настолько, что ее собственные, Бенни, маски сносило напрочь. А без них… она совершенно не знала, что ей делать. Ее мягкое нутро, оказавшись обнаженным, болезненно сжималось. Она выдохнула и отвернулась к окну, просто чтобы не смотреть на то, как другая женщина в той же машине танцует прямо за рулем.

Автомобиль остановил движение за квартал до участка. Бенни вопросительно посмотрела на Сэнко, но та полностью ее игнорировала. Сняв ноги с педалей, она подобрала их под себя и уперлась растрепанной макушкой в потолок.

Бенни потянулась к ручке дверцы, но Сэнко остановила ее одним движением. Теперь она казалась смертельно серьезной, и эта перемена была почти жуткой. Ее взгляд стал острым, как у снайпера, и смотрел прямо перед собой. Бенни проследила его, и в этот момент – будто по божественной воле – между зданий показалась она. Хёураки. Бенни рванулась и запуталась в ремне безопасности. Черт бы их побрал! Когда она, едва совладав с руками, наконец смогла отстегнуть его, Сэнко поймала ее за предплечье.

– Тише, – только и сказала она.

Бенни замешкалась. Хёураки шла, не прячась, в толпе снующих туда-сюда людей. На плечи был накинут плащ; ее вид стал чище во всех смыслах – и одежда, и кожа, и будто само выражение лица приблизились к облачному белому. Бенни выбралась из машины, смерив свою тягу бежать впереди паровоза.

Она вышла на пешеходную дорогу и пошла дальше, держась от Хёураки на разумном расстоянии. Ее макушка высилась над средней женской, Бенни была ниже на полголовы и вполовину шире. Люди точно расступались перед ней, чего нельзя было сказать о Бенни, которая, расталкивая прохожих, следовала за ней с упорством ледокола.

Скоро Хёураки свернула на юг. Ее путь лежал мимо улицы M, мимо развевающихся на ветру занавесей норэн[12], прикрывающих глубокие черные проходы, мимо перил и бесконечных каменных ступенек, побитых мхом и следами пива. Районы становились все беднее, и Бенни успела подумать, что та, может быть, идет в какое-нибудь свое логово. Должно же у нее быть логово? Однако она свернула раньше, чем Бенни предполагала, и вышла на улицу, даже при свете дня окрашенную огнями витрин, а после остановилась у дорожного храма.

Якко и Камо, заняв место у дальнего окна, растеклись по кушетке. Паровые булочки остыли и слиплись, но так было даже капельку вкуснее. Внутри одних оказалась паста адзуки, а других – пряное свиное мясо. Камо и Якко по кругу перетирали преимущества первого над вторым, не сводя глаз с общего врага.

Общий враг, Эйхо, обсуждал с Сэншу какие-то насущные дела. Они всегда трещали о чем-то бесконечно неинтересном, когда встречались, и оттого Якко на стену лез со скуки. Неудивительно, что ему пришлось искать пристанища у кого-нибудь другого.

Лицо Камо потемнело; оно было понурым и теперь, когда отек от ожога сошел, казалось даже осунувшимся. Якко не стал спрашивать, что за зуб у него на Эйхо, – тот в своей ранимой слабости умел настроить против себя всю вселенную, а значит, и говорить об этом нечего.

Стрелки часов подобрались к часу дня. И тогда открылась дверь. Лицо Сэншу озарилось потусторонним светом, когда Хёураки появилась на пороге. Все они застыли: кто в радости, кто в непонимании, а кто – в подозрении.

– Здравствуй. – Сэншу приподнялся из кресла. Якко больше не видел в нем былой натуги, которая раньше сопровождала все его движения; напротив, он стал по-старому резвым, даже чрезмерно – среди кружащей в воздухе влаги и ползущей из-за двери жары.

– Я могу?.. – Она огляделась.

Джа шагнул к ней; он был почти такого же роста. Он торопливо закрыл за ней дверь и указал ладонью на стол, за которым сидел Сэншу.

Камо склонился к Якко:

– Ты знаешь, кто это?

Якко пожал плечами:

– Какая-то девчонка, которая может отменять разрушения. Сотня-сан не говорила тебе?

Камо покачал головой.

– Да ты не переживай, она такая же разговорчивая, как Гоюмэ-чан, да и вообще…

«Девчонка», – хотел сказать он. Возникший было гам вдруг полностью исчез. Дверь скрипнула, открываясь вновь, и на этот раз в ней не показалось ни новых цукумогами, ни даже старых знакомых. В дверном проеме, озираясь, как первоклашка на школьных ступенях, стояла офицер Бенуа.

Тишина затянулась. Кто-то должен был разбить ее.

– Твоя подружка? – Глядя на Хёураки, Якко заговорил первым, мгновенно отравив воздух своей язвительной насмешливостью. Джа шикнул в его сторону, и Якко показал ему язык. – Ну проходи, наверное.

Он повернулся к Сэншу и остальным:

– Чего встали! Налейте человеку.

– Но… – Джа нахмурился.

– Без «но». Раз она не схватилась за пистолет, значит, намерена говорить. Так?

Бенни медленно кивнула. Она выглядела как олень в свете фар. Подумать только, они столько раз проезжали по этой улочке, совершенно не замечая никакого храма. Якко подмигнул Камо, и тот, осторожно приблизившись, протиснулся на улицу. Эйхо поднялся со стула.

– Здравствуйте. Может быть, вы не помните меня… – начал он.

– Я помню, – отрезала Бенни. – Я знаю, кто вы.

– Давайте все немного успокоимся. – Сэншу примирительно поднял ладони и опустился в кресло.

Он выехал, с трудом протиснувшись между столиками, и приблизился к Бенни. Она была напряжена, натянута, точно струна, готовая в любой момент схватиться за кобуру пистолета. Ее взгляд скользил с одного на другого, будто она силилась понять, кто из них представляет большую опасность. Якко это развеселило.

– Да ты не бойся. Самый опасный тут я. Вот, видишь, держусь на расстоянии. Расслабься, никто тебе не навредит!

– Один из вас уже «не навредил» моему напарнику. Думаете, международная безопасность такие идиоты и просто так набирают боевую мощь против вас? Потому что вы такие неопасные?

– Зачем вы пришли? – Сэншу остановил движение. Он будто стремился разогнать туман – теперь, когда прозвучали пугающие слова.

– Я пришла… – Взгляд Бенни нашел Хёураки и остановился. Та стояла чуть поодаль; она вся была расслаблена, тихие отсветы скользили по белой коже, делая ее то фиолетовой, то зеленой. Ее лицо, точно выточенное из соли или белого камня, смотрело с пугающим умиротворением, как смотрели лики христианских святых с древних барельефов. Казалось, накати волна – и она разобьется о нее, рассыплется брызгами, не нанеся никакого вреда.

Сэншу взглянул на Хёураки.

– Мы не дадим забрать ее. Когда она пересекла этот порог, она стала одной из нас.

– Я не собираюсь забирать ее, я просто…

Что «просто»? Бенни и сама не знала. Эти слова были вырезаны где-то внутри нее, кровоточа и ноя, умоляя унять боль потери сослуживца – и друга. Она действовала точно собака, разыскивающая хозяина, которого больше не было в этом мире. Увивалась за всем, что хотя бы отдаленно напоминало его.

– Я не хочу причинить ей вред.

– Тогда… – продолжил Сэншу. Все остальные напряглись – когда тело самого спокойного из них двигалось настороженно, вся стая ловила это настроение. – Вы не должны говорить о нас никому. Никому и никогда.

Бенни кивнула. Сэншу обернулся к Джа и сделал неопределенный жест. Джа вернулся за барную стойку и принялся нервно переставлять бутылки.

– Присаживайтесь. – Сэншу улыбнулся, и все остальные выдохнули. Кроме Джа. Эйхо приблизился к Сэншу и остановился прямо за его плечом.

– Примите мои соболезнования.

Бенни отмахнулась. Она заняла один из столиков; Джа поставил перед ней темно-красный напиток в обсыпанном сахарной пудрой бокале. Бенни с сомнением покрутила его за ножку.

– Зачем вы искали меня? Хотите что-то вернуть? – Хёураки присела рядом.

Бенни смотрела на нее во все глаза, будто стремилась отпечатать ее в своей памяти. Происходящее казалось форменным безумием.

Из дальнего проема появился человек в пышном традиционном кимоно. Он прошмыгнул мимо бара и угнездился в дальнем углу неподалеку от клоуна. Тот шикнул на него. Они выглядели как две кошки, которые не могут поделить лежанку. Бенни даже усмехнулась – горько по большей части.

– Не думаю, что можно что-то вернуть, – наконец сказала она.

Хёураки удивленно вскинула брови.

Эйхо остановился у стола.

– То, что уходит, уходит безвозвратно. Даже если нам удается вернуть утерянное, вместо него приходит иллюзия, оболочка. Настоящая потеря уже произошла в душе офицера Бенуа, и этого не отмотаешь назад, – сказал он.

Хёураки покачала головой и уставилась на него. Ее чистое лицо смотрело лукавыми глазами, будто посмеиваясь над тем, что кому-то может быть неочевидным: и потеря, и приобретение – все часть единого целого, все суть одно.

– Скажи. – Бенни дотронулась до ткани, прячущей руки Хёураки. Настоящая, не видение. Это выбило искры из ее глаз. – Ты помнишь что-нибудь о Макото Кионе?

Хёураки сомкнула губы. Ногти постучали по столешнице; пальцы нашли салфетку и перетерли ее кончиками. Она молчала некоторое время – для Бенни это были почти часы, однако она не перебивала. Это стоило ей целого вагона усилий. Хёураки замерла, становясь совсем неподвижной, а после ее пальцы вдруг вновь пошевелились, будто перекатывая невидимую монетку.

Внутри Бенни все оборвалось. Она судорожно выдохнула и потерла ладонями лоб. Лицо оказалось горячим. Ей нужно было купить антипростудного порошка. Тело не выдерживало такого стресса.

– Сейчас бы немного пива… – медленно проговорила Хёураки и замолчала, будто бы пробовала на вкус какую-то идею. – «Асахи», думаю, было бы в самый раз.

Бенни протянула к ней руку и осторожно потрепала по плечу. Хёураки и не возражала. Сэншу отъехал к барной стойке и приглушил свет.

Якко выбрался следом за Камо, который никак не хотел возвращаться вместе со своей вездесущей тетушкой. От идиллии, царящей в баре, к его горлу подступал язвительный комок; пытаясь стать лучше, он с усилием проглатывал всякое насмешливое выражение и оттого объелся насмешками на три дня вперед.

Выносить это было тяжеловато. Все они: Сэншу, Эйхо, Джа, даже проклятущий заторможенный Муко – делали все, что хотели. Принимали правила игры, собираясь в одного большого семейного вольтрона, и поддерживали друг друга. Будто издевались над ним.

Будто лишний раз подчеркивали, что вот он-то, что бы ни делал, не часть игры. Что его правилам никто следовать не будет.

Не так-то много он просил, в общем-то. Если вычеркнуть из списка мировое господство, получалось неожиданно прилично: чуток еды, каплю воды, крохи развлечений. Только не каких-нибудь скучных вроде потертой монополии из чулана, а таких… приключенческих! Чтобы как в фильмах: быстро, ярко, можно даже без взрывающихся машин, просто – жизнерадостно.

Якко тяжело вздохнул и уселся на тротуар. Многого он от них хочет. Они же даже имя его отказались принять. Зовут глупым «слугой», будто тыкают в его место где-то под лавкой. Если боги есть, почему его вообще зовут так?! Якко фыркнул и поднял голову к небесам, туда, где в полуденной жаре упорствовала Аматерасу. Ее-то все с уважением называют! Тьфу!

На дорожку завернули. Якко поднялся, чтобы с улыбкой поприветствовать Камо бодрым «пришлепал наконец», однако… это была Сотня. Одна. Якко поник и вернулся на бордюр.

Сотня прошагала мимо него до обидного уверенно.

Остановилась. Не дойдя до двери.

Якко навострил уши. Проскрипели подошвы по каменным плитам, затем – ступили на асфальт. Сотня опустилась рядом с ним и чиркнула зажигалкой.

– Это какая-то форма издевательств? – Он приподнял бровь. Сотня хмыкнула и со щелчком захлопнула крышку.

– Не пробовал быть более дружелюбным? Говорить «здравствуйте» и «спасибо», например?

Она улыбалась. Это заставило Якко неуютно поежиться. Весь ее расслабленный вид будто говорил: у меня на уме какая-то идея, так что ничего хорошего не жди.

– Здравствуй?

– Что ж, тогда я скажу «спасибо».

Якко застыл. Беспомощность в вопросах игры словами заставляла его чувствовать себя на голову ниже всех вокруг. Ему изрядно поднадоело быть в роли непонимающего мальчишки. Эх, а ведь когда-то он сам!..

– Я не поблагодарила тебя в тот раз. – Сотня отвела взгляд, и Якко заметил на ее лице легкий румянец. Это окончательно сбило его с толку и с той самой умной мысли, которую он, как юлу, раскручивал между ушей несколько дней кряду: все к нему несправедливы. – Твоими силами Камо-чан остался в живых.

Якко ощутил, как к лицу удушливой волной подкатывает кровь, а следом за ней какая-то противная влага подступила к глазам. По голове, и особенно по лицу, пробежала волна покалываний, и он торопливо растер лицо рукавом.

– Да я, в общем… – начал он, но Сотня перебила его:

– Думаю, я была несправедлива к тебе. В какой-то степени.

Якко замотал головой. Выставил вперед ладони. Его взгляд смотрел куда-то сквозь асфальт, и землю, и всю планету. Слова зацепились за кончик языка и никак не хотели соскальзывать.

– Ты говорила, я убийца! – выплюнул он.

Сотня невозмутимо пожала плечами:

– Ты убил. Разве нет? Но сейчас я думаю, должно быть, это осталось в прошлом?

– Но Камо-чан и сам…

– Это пункт два нашего разговора.

– А какой пункт три?

Сотня вдруг повернулась к нему. Ее темные, подстриженные по плечи волосы трепал непослушный ветер. Круглое лицо теперь казалось совсем открытым, беспомощным, будто перед ним был едва родившийся младенец… Едва родившийся младенец тридцати лет. Якко даже растерялся, когда она накрыла его ладонь своей и сжала пальцы.

– Я правда очень благодарна тебе. В моей жизни осталось не так много, чтобы…

Он вдруг заметил это. Крошечные блестящие точки в уголках глаз. Железная леди отворила маску… перед ним? Якко вдруг себя почувствовал очень мягким, будто ее лепетание про погибшую сестру, и другие потери, и драгоценного племянника преодолело и его собственную броню.

Он-то думал, она прочная.

Лицо Якко свело судорогой; оно все подобралось к самым глазам. Он шмыгнул носом. Пальцы поймали ее маленькие ноготки.

Им пришлось помолчать, чтобы слезы вернулись назад к горлу.

– Честно говоря, я и сам не знаю, кто я… – Якко попытался придать небрежности своему виду. Он сполз на пешеходную зону и оперся на локти. Сотня наблюдала за ним – он чувствовал это затылком.

– Не знаешь, убийца ты или спаситель?

Он кивнул. Сотня подняла лицо к небу: тяжелые облака, которые она видела утром, уже разбежались, и теперь солнце нещадно палило, стремясь выжечь их и вместе с ними – весь город. Верные стражи с зелеными кронами защищали их, но разряженная пронзительная жара добиралась везде. Воздух над асфальтом походил на зеркало.

– И то и другое, полагаю?

Якко обернулся. До него дошло не сразу: как это? Что значит «и то и другое»? Нельзя ведь быть одновременно черным и белым, хорошим и плохим? Порывшись в потрепанной сумке, Сотня вытащила круглое зеркальце и протянула его Якко. Когда он перевернул его, сзади оказался круглый черно-белый рисунок – инь и ян.

– Думаю, я сосредоточилась на одном. – Она ткнула в черный кружок. – Но ты – гораздо больше чем только боль, которую когда-то причинил.

Она перевела пальцы к границе белого. Якко нахмурился. Ну прямо пятилетний мальчишка, выбирающий, какую формочку ему выбрать. Ее улыбка стала нездешней, далекой, точно она видела что-то, чего Якко никак не мог объять. Как бы то ни было, теперь перед ним стояла другая проблема.

Его мысль, которую он, точно костыль, выбрасывал перед собой, чтобы опереться. Крошечный надлом, который зародился тогда, раньше, теперь превратился в огромную трещину: все его страдания от несправедливости разлетелись на части и сгинули где-то осмеянными и ненужными.

Якко спрятал зеркальце в карман.

– Скажи, – заговорил он. Сотня, уже собиравшаяся подняться, остановилась. – А как тебя зовут?

Она усмехнулась.

– Касуми. Почему ты вдруг спросил?

Якко замялся. Пальцы погладили круглое основание под тканью.

– Все зовут тебя Сотней… почему?

– Ну… это из-за твоего братца. Когда я нашла его, мы как раз закончили сотое расследование. Именно об этом я и поведала ему, когда он спросил, кто я такая.

Якко вдруг понял, что улыбается.

– Похоже на тебя.

Сотня покивала.

– Знаешь, имя, которое ты носишь, – произнесла она, и он невольно отпрянул, – ничего не значит. Без тебя его даже нет. Это ты наполняешь его смыслом, а не наоборот.

Якко опустил взгляд. Сотня поднялась на ноги.

– Не стремись найти подходящее имя – сделай свое подходящим. Понимаешь?

Он кивнул, хотя сама мысль, вертясь точно уж где-то на подкорке, никак не могла уложиться. Сотня снова щелкнула зажигалкой.

– Ладно. Давай показывай, где там у вас живой человек?