Я отправилась на квартиру к Люку. Была там однажды и поклялась больше туда не ходить. Тогда он божился, что навел там порядок, но вонь стояла жуткая, будто кто-то пролил пиво на пол и оно впиталось в заплесневелый ковер. Как и следовало ожидать, в раковине была навалена грязная посуда, над ней кружили жужжащие мухи; возможно, боялись на этот ужас приземлиться.

– А помыть нельзя было? – спросила я тогда.

– Не думал, что ты пойдешь на кухню.

– Люк, это студия. Кухня прямо в гостиной.

– Ну, я не думал, что ты к ней подойдешь, – сказал он, будто это все объясняло.

В этот раз в квартире пахло еще сильнее, как в загаженном биотуалете в сырой день. Хозяйка дома уже узнала о кончине Люка, и, хотя оправдания были у меня наготове – я законная ближайшая родственница Люка! Позвоните шефу Кринеру, если не верите! – они не понадобились. Хозяйка впустила меня безо всякого сопротивления. Перед тем как уйти, она сказала:

– Все, что не заберете, пойдет в мусорный контейнер. Мне надо искать другого жильца.

Если не считать тарелок и кучи нестираной одежды, у Люка фактически ничего не было. В углу стоял пружинный матрас, без простыней и каркаса. Перед громоздким старым телевизором с кинескопом на паре ящиков из-под молока – продавленный диван. Я осмотрела все, что могла, даже выдвижной ящик для столовых приборов, – но вместо металлических вилок и ложек там лежали пластиковые. Не нашлось ничего, что стоило бы больше 3 долларов и 99 центов.

Я искала деньги или что-то, что можно было бы продать. Заставь меня под дулом пистолета сказать что-то доброе о Люке, я бы сказала следующее: он не врал, что полностью на мели. Я надеялась найти хоть какие-то деньги, чтобы заплатить за его кремацию. Теперь стало ясно, что придется делать это в кредит.

Потом пошла на локсбургское кладбище. Там, с южной стороны, стояли два белых здания: в одном помещались уборщики территории, в другом – контора и крематорий. На удивление молодая женщина в строгом костюме встретила меня у стойки администратора.

– Доброе утро, – сказала она. – Чем могу помочь?

– Мой парень, – сказала я и немного смутилась, поняв, что говорю о Люке. – Он умер. Я хотела узнать насчет кремации.

– Сочувствую, – сказала она. – Вы хотите провести церемонию здесь? У нас есть небольшая часовня.

– Да, знаю. Я была здесь несколько лет назад, когда скончался сосед. Да, пусть церемония будет здесь.

– Когда хотите ее провести?

Я огляделась. Потом перевела взгляд на жетон с ее именем.

– Стейси. Если честно, чем скорее, тем лучше, и как можно дешевле.

Может, мои слова показались ей бестактными, но виду она не подала. Просто несколько раз щелкнула по клавишам на ноутбуке и сказала:

– Послезавтра? С часа до двух?

– Не думаю, что мне понадобится целый час. Родственников у него нет. Да и с друзьями как-то не заладилось.

– Хорошо. Тогда с часа до половины второго?

– Это самый дешевый вариант?

– Вообще-то в часовне есть свободное время завтра в девять. Наверное, для вас это рановато…

– Вовсе нет.

– Хорошо, тогда завтра в девять. Может быть, памятные открытки? Если нужно, напечатаем…

– Не нужно.

Она попыталась продать мне какую-то особую урну, арендованный гроб и участок для захоронения праха. Я столько раз отказывалась, что от этих кивков из стороны в сторону у меня заболела шея.

– Вы работаете за процент, да? – спросила я, отказавшись от музыкального сопровождения во время прощания – за дополнительную плату.

– Это заметно?

– Вроде того, – ответила я, и мы впервые улыбнулись друг другу.

Она взяла бланк и начала его заполнять. Ближе к концу спросила:

– Есть ли у покойного золотые пломбы в зубах? Или что-нибудь металлическое, например, имплантаты? При кремации все это будет уничтожено или полностью расплавлено, если что-то такое есть, лучше удалить заранее.

– Нет, ничего такого нет, – сказала я.

– Хорошо, тогда с вопросами все. Теперь насчет услуг…

– Услуги самые недорогие, – сказала я. – И какой-нибудь кредитный план оплаты, потому что я сейчас – надеюсь, временно – на мели.

Она протянула мне несколько бумаг, там мелким шрифтом было написано про девятнадцать процентов годовых. И еще – кладбище будет хранить прах, пока я полностью за кремацию не рассчитаюсь.

Все это я подписала, а также разрешение на выдачу тела Люка из морга главной больницы Локсбурга, где он сейчас охлаждался. Через двадцать минут я вышла – мои долги выросли на 987 долларов и 50 центов.

* * *

На следующее утро я встала в семь и выбрала для церемонии прощания темное платье без рукавов. Надела туфли на плоской подошве – предстоит идти две мили. Перекинула через плечо огромную сумку, с какими ходят бабушки, оставила дома наручные часы и все украшения, кроме пары маленьких недорогих сережек.

Стейси официально встретила меня коротким рукопожатием, а я, как могла, играла роль скорбящей подруги: мало говорила, слегка кивала.

В девять она открыла часовню. Тяжелый фанерный гроб стоял на столе из нержавеющей стали – поверх чего-то вроде монорельса. Этот рельс уходил в стену. Нажимаешь кнопку, гроб движется, дверь в стене открывается – тело уплывает в крематорий.

– Это он?.. – спросила я, кивнув на гроб.

– Да, – подтвердила она. – Утром привезли из Локсбургской больницы.

Рядом с гробом стояли пластиковые растения – как-то заполнить пространство. На фанерной крышке лежали искусственные лилии. Я села на стул, поставила под ноги сумку и постаралась придать себе грустный вид.

В 9:05 Стейси взглянула на часы.

Я сказала:

– У него было мало друзей, заранее сообщить им я не смогла, вряд ли они приедут.

По правде говоря, об этом прощании я никого не поставила в известность. Да и некому было сообщать.

– Понимаю, – сказала Стейси. Не знаю, что она понимала, но в голосе звучало сочувствие. Человек явно был рожден для этой работы.

Я встала со стула и подошла к гробу. Собственно, даже не гробу. Он больше походил на коробку для доставки, только в человеческий рост.

У меня вдруг перехватило дыхание. Может быть, отчасти из-за Люка, но в основном навалились мысли о тщете бытия, о нелепости отправки в последний путь, уйти от которой не удавалось еще никому. Один лежит в ротонде величественного мраморного пантеона, другой в ящике в дешевом крематории провинциального городка, но никто не уходит живым.

Я поняла, что в глазах собирается влага, и попыталась превратить ее в слезы. Не получилось, и я провела рукой по лбу, словно стараясь сдержать свои чувства.

– Можно мне побыть с ним наедине? – спросила я Стейси.

– Конечно. Конечно, – сказала она. – Если что, я в кабинете.

Я кивнула, и она ушла. Дверь за ней закрылась.

Через двенадцать часов после выхода из крематория я припарковала свою новую подержанную «хонду» рядом с обугленным каркасом моего старого «шевроле» и вошла в дом, чтобы собрать вещи. Я только что приехала из Хиллвью, от отца. Мы провели вместе целый час, и слезы, какие я не могла найти для Люка, включились на полную мощность – я сказала отцу, что приехала попрощаться, пусть и ненадолго.

Дома я достала из-под кровати две большие брезентовые сумки, сопровождавшие меня во всех поездках. Я купила их, когда мне было восемнадцать, в армейском магазине, был такой когда-то на Куин-стрит. Даже сейчас, в тридцать лет, заполнить их мне особенно нечем: в одну я сложила всю одежду, какую хотела взять, в другую – несколько фотографий в рамочках, стопку книг, несколько дорогих сердцу вещиц.

Зашла в ванную, забрать туалетные принадлежности.

Отдернула занавеску для душа. Там стоял Кап.

Я задохнулась, даже не смогла закричать. Он протянул руку и сгреб меня за ворот платья. Я сопротивлялась, толкала его, но силы были неравны. Он пихнул меня к стене и прорычал:

– Помнишь меня?

Наконец я набрала в легкие воздуха и выдавила из себя:

– Такого разве забудешь?

Одной рукой Кап распахнул дверь ванной, а другой потащил меня за собой, в гостиную.

– Теперь слушай, – сказал он. – Я пришел за своими деньгами. Будешь со мной дурить, тебе не поздоровится, ясно?

Ждать ответа он не стал. Пошел вперед и потащил меня за собой, так большой ребенок тащит изрядно потрепанную куклу.

Мы проходили мимо камина, и тут кто-то постучал во входную дверь.

Кап удивился. И ослабил хватку. Я тут же отстранилась. Одним движением схватила каминную кочергу и с размаху врезала ему по затылку.

Кочерга практически отпрыгнула от его черепа. Кап охнул и зашатался, еще чуть-чуть – и упадет.

Я еще раз замахнулась, целясь в голову.

Его руки взметнулись в попытке защититься.

Тогда я перехватила железяку как заправский гольфист и вмазала Капу по коленной чашечке.

Здоровяк рухнул на землю.

Чертова кочерга едва не погнулась.