Первый час войны застал меня и мою часть во Львовской области, недалеко от нашей государственной границы. Всем было ясно, что рано или поздно придется столкнуться с гитлеровцами, но никто не ожидал, в это тихое, спокойное, мирное июньское утро 1941 года, перед самым рассветом начнется внезапно война, одна из самых тяжелых и опустошительных войн, которые знало человечество.
…В это утро я проснулся очень рано: меня разбудили какие-то страшные взрывы. Прислушался и понял: бомбят соседний аэродром. Наскоро оделся и почти бегом направился в часть.
А потом все происходило так, как и должно было происходить на войне. Короткое совещание командиров и политработников, боевая тревога, развертывание артиллерии, выход подразделений на исходные рубежи… Днем неизвестно откуда доставили и первых пленных: одного фашистского летчика и двух здоровенных солдат. Командиры и политработники приходили и смотрели на них, как на зверей в зоопарке. Но никто не мог их допросить: не знали немецкого языка.
Вечером состоялось совещание политработников. Батальонный комиссар Щелчков, участник боев на Халкин-Голе, рассказал о развертывании подразделений, о борьбе с вражескими самолетами, о боях с десантом, о подвигах отдельных бойцов и командиров, о задачах воспитательной работы в новых условиях, о борьбе с паникой…
Все, как и должно быть на войне…
Однако в первые же дни войны все, особенно кадровые командиры, поняли, что эта война — совсем не такая, как им раньше представлялось. В военных училищах и академиях они изучали стратегию и тактику не такой войны. И, прежде всего, потому, что история войн никогда не знала такого противника. Советские люди хорошо представляли себе звериное лицо фашизма, но только в непосредственной схватке с ним многие поняли его сущность. Озверевшие гитлеровские головорезы в своем стремлении уничтожить первое в мире социалистическое государство не остановились ни перед чем. Даже листовки, которые фашисты сбрасывали в начале войны, говорили о том, что на нашу Родину напала какая-то банда разбойников и грабителей.
До сих пор почти слово в слово помню, что сказал наш комдив Баранов, когда ему показали несколько фашистских листовок. Помню, быть может, потому, что он высказал то. что наболело у каждого, то, о чем каждый из нас думал тогда.
— Война эта необычная, товарищи. В этих бумажках, — Баранов показал пачку разноцветных листовок, — мы хорошо видим лицо врага. Фашисты сами себя разоблачают, это во-первых. Во-вторых, поверьте мне, участнику гражданской войны, что собственники фабрик, заводов и земель нам, рабочим и крестьянам, правды никогда не скажут и добра не пожелают. Свободу они нам несут от свободы, от хлеба, от мирной жизни. Вражеская пропаганда рассчитана на простаков, наш народ ей не поверит. В-третьих, это война классовая, а не просто война двух армий. Нас ненавидят империалисты еще со времен Октября. Они ненавидят и свой трудовой народ. Поэтому война будет ожесточенная, она может стать всенародной войной. И, наконец, у фашистов не хватит ни средств, ни силенок. Нашу страну никто никогда не побеждал, как бы нам ни было иногда тяжело. Поэтому каждый из нас должен сделать все, чтобы спасти Родину, чтобы приблизить час победы. А мы обязательно победим, в этом я уверен.
…Семь дней и семь ночей не прекращались ожесточенные бои, без отдыха и сна, почти без пищи. Фашисты вводили все новые и новые резервы. Через определенное время повторялась бомбежка с воздуха. Полутонные бомбы рвались» казалось, совсем рядом.
А потом началось отступление. Измученные, усталые, полуголодные, молча, стиснув зубы, шли бойцы и командиры, и каждый думал: «Нет, этого не может быть… Нельзя допустить, чтобы гитлеровцы топтали нашу страну».
Ночью, на марше, проходя через маленькую деревушку, наш батальон нарвался на засаду врага. С ходу пришлось вступать в бой, не успев даже окопаться. Враг бил с соседнего кукурузного поля. Казалось, он совсем близко, были слышны даже слова непонятной команды. Прямо на дороге развернулись артиллеристы, и началась неравная дуэль. Люди буквально валились с ног: сказывалось перенапряжение этих первых дней войны. Каждый старался залечь, используя складки местности. Окопаться как следует не было ни сил, ни возможности: враг ни на минуту не прекращал настильного огня.
Неравный бой длился до самого рассвета. Несмотря на большие потери, батальон сдерживал натиск фашистов. И только утром, когда немцы открыли огонь из минометов и налетела вражеская авиация, бойцы небольшими группами начали отходить.
Белобрысый политрук, пристроившись на пеньке у опушки леса, регистрировал коммунистов и собирал партбилеты, складывая их в небольшой кубический сейф. Люди подходили к нему, и молча, виновато шаря по карманам, сдавали документы.
— Это что, обязательно? — нерешительно спросил я у политрука.
Он пожал плечами, а потом, будто спохватившись, выкрикнул:
— Быстрее! Сдаете или нет? Я кончаю уже собирать.
И вот уже рука потянулась к сердцу, где был запрятан в боковом кармане партбилет, дотронулась до огненной книжицы.
«Нет, не отдам, — будто резануло у меня в мозгу. — В тайге без голоса останусь. А вдруг…»
И тут же вспомнился Михаил Васильевич Савосин, мой первый партийный руководитель и наставник. Еще перед армией, в Ораниенбауме, Михаил Васильевич был непосредственным моим начальником. Строгий и человечный, он своей партийной принципиальностью, чуткостью, правдивостью полюбился каждому из нас. Он научил своих воспитанников умению переносить любые трудности и испытания, критически осмысливать свои поступки, всегда помнить о своем долге перед товарищами и перед страной. Михаил Васильевич предложил мне рекомендацию в партию.
«Ты должен находить выход в любой обстановке, разве не этому учил тебя Михаил Васильевич, — думал я. — Ведь ты — коммунист, и забывать об этом нельзя никогда ни на минуту!»
А обстановка была действительно очень сложной и непонятной. Никто толком не знал, где противник и где наши соседи. Группа бойцов нашего батальона, с которой шел и я, потеряла связь с командованием. Настроение у всех подавленное: никто не знал, куда идем, ходили слухи, что немцы успели продвинуться далеко.
И только тогда, когда увидели штабели немецких пустых заправочных канистр в одной из деревень, мы поняли, что фашисты уже здесь побывали. Здесь и услышал я это страшное слово: «окружение». Быть может, тогда многие из нас не осознавали, что по-настоящему это слово означает…
С поникшими головами проходили мы через деревни, стараясь не глядеть в глаза встречным колхозникам. Крестьяне несли и подавали нам кувшины с молоком, краюхи хлеба, вареники, домашнюю колбасу. Говорили теплые слова, многие плакали. Мы закусывали на ходу, наскоро благодарили.
Однажды я присел отдохнуть у одиноко стоявшего амбара. Вдруг за углом промелькнула чья-то тень. Я вздрогнул, рука механически потянулась к пистолету. Из-за угла амбара вышел немец, меня он не замечал. Гитлеровец смотрел в сторону уходивших наших бойцов, держа автомат наготове. Я прицелился и выстрелил. Солдат рухнул на рявкнувший короткой очередью свой автомат.
В деревне поднялась суматоха. Послышались крики, плач, выстрелы. Стало ясно: немцы стреляют в мирных, безоружных жителей. «Что делать? Своих уже не догонишь: немцы пристрелят, а уходить надо», — подучал я. Нырнул в придорожную канаву и перебежками направился к ржаному полю, стараясь скрыться и уйти. «Что случилось? Откуда тут взялись немцы? Неужели они и впереди?» Особенно никак не укладывалась в сознание эта дикая стрельба по беззащитным женщинам и детям незнакомой, но до боли в сердце родной украинской деревушки.
За ржаным полем — лес. Тут уже можно идти во весь рост, не пригибаясь. Через часа два встречаю группу военных. Идем вместе, разговариваем вполголоса: один вспоминает последний бой своей части, другой бранит немцев, третий мечтает поскорее добраться до линии фронта.
— Да где эта линия? Мы тоже были вроде «линии», а что оказалось? — говорил рябоватый лейтенант.
— Мы должны обязательно выйти. Война без фронта не бывает, — ответил ему кто-то.
— Тут что-то неладно, товарищи, — начал капитан со шрамом на лице. — Мы оказались внезапно в какой-то пустоте. Заметьте, здесь нет ни наших войск, ни немецких. Основная масса наших отклонилась или к северу, или к югу. Если это так, то надо рвануть вперед, чтобы отцепиться от парашютистов, и мы будем у своих. Если же наши войска отступили фронтально, то надо опасаться тыловых частей врага, это уже они подчищают нашего, брата.
Говорили, обсуждали обстановку и на коротких привалах. Но так ничего определенного и не решили. Каждого волновало свое. Много спорили и о том, почему фашистская Германия напала на нас, почему никто ничего заранее не знал о нападении, говорили и о том, что делается в стране по организации отпора: ведь нельзя дальше так отступать. Нашелся и молодчик, который так подытожил наши разговоры:
— Надо нам где-то пристроиться и выждать…
Все возмутились, заговорили наперебой.
— А что ты выждешь? Присягу ты выполнять обязан?
— Наши должны вернуться, — не сдавался тот. — Я вот пойду домой под Шепетовку и посмотрю, что будет дальше.
— Эх ты, трус ты, вот кто, — сказал капитан. — Шепетовку твою немец разбомбил, а сейчас лезет к Киеву. Ты бы лучше подумал; как поскорее освободить родные земли.
— Надо переходить на партизанский образ действия, — начал кто-то. — Наверно, в лесах сейчас много таких разрозненных групп, из которых можно организовать партизанский отряд.
Но никто не верил в это и не представлял, как организовывать партизанский отряд. Я первый возразил:
— Партизанщина в век авиации и моторов — сущая ерунда. Мне кажется, надо пробираться к своим и воевать на фронте организованно, в соответствии с оперативными планами командования.
Все молчали, казалось, соглашаясь со мной. Во всяком случае в то время мы и не представляли себя вне родной Красной Армии. И никто из нас не подозревал, что многие вскоре станут настоящими партизанами…
После привала — снова подъем, и опять — в путь, на восток, к своим.
Скрываясь в лесах, рощах, перелесках, в никем не убираемых хлебах, обходя населенные пункты, мы продвигались к Киеву. Фронт был уже близко. По ночам мы радовались частой дроби наших пулеметов, артиллерийской канонаде. Отдаленные звуки боев говорили о том, что наша оборона стояла на месте, героически выдерживая натиск врага. Это поднимало дух, заставляло нас бесстрашно идти навстречу опасности. Только бы выбраться к своим! Ни о чем другом каждый из нас в то время и не думал.
Переходить линию фронта всем вместе в одном районе было рискованно. Поэтому мы решили разбиться на мелкие группы, по три-четыре человека в каждой. К этому времени я подружился с двумя лейтенантами. Николай, высокий, рыжебородый, летчик бомбардировочной авиации, сбитый под Шепетовкой, был родом из Полтавы. Иван — самый молодой среди нас, москвич, служил в пехоте. Вместе мы и решили попытаться перейти линию фронта.
Ночь выдалась безлунная, темная, какие часто бывают на Украине в эту пору. Вначале все благоприятствовало нам: лишь где-то вдали была слышна пулеметная перестрелка, изредка доносились одиночные залпы артиллерийских и минометных батарей. Но вскоре, когда мы были уже у самых вражеских окопов, началась наша артиллерийская подготовка. В ответ заговорил враг. Ракеты осветили все вокруг. Поднялся невообразимый шквал огня, грохот, казалось, стреляют из всех видов оружия. Мы решили воспользоваться этим и попытаться незаметно проскочить, но, очевидно, потеряли ориентировку и сбились с пути. Куда бы мы ни шля, натыкались на вражеские окопы. Мы видели, как во время бомбежки немецкой обороны у гитлеровцев поднялась невообразимая паника. Куда-то бежали, ползли, орали что-то непонятное немецкие солдаты. Долго мы сидели в воронке от авиабомбы, радуясь такому удачному налету наших. Когда канонада стихла, мы вылезли из своего укрытия и наугад пошли туда, где, как нам казалось, должен был быть лес.
Несколько километров шли мы по ржаному полю в неизвестном направлении. Усталость валила с ног, а несжатые ржаные колосья забивались за шиворот и больно кололи потные тела. Начинало светать. Выйдя на небольшое свободное от посевов поле, мы заметили небольшую пасеку, за ней — шалаш. Почти бегом мы устремились к нему, решили там передохнуть.
Невысокий, метра в полтора высотой и в два длиной, шалаш был аккуратно сделан из жердей и соломы. Вход плотно закрывался соломенными матами. Устроившись в шалаше, мы вылезли, чтобы бегло осмотреться и разузнать, что творится вокруг. Слева на возвышенности проходила дорога. Справа виднелась небольшая деревушка. Место было не очень безопасное, но все же мы решили хоть поспать немного в шалаше.
Проснулся я от сильного толчка в бок.
— Хлопцы, тревога, немцы на пасеке, — будил меня и Ивана Николай.
Мы схватились за пистолеты, затаив дыхание, прильнули глазами к щелям. Со стороны дороги к пасеке шли пятеро вооруженных гитлеровцев. Винтовки у них были за спиной. Подойдя к крайнему улью, они начали возиться с ним, вынимая рамки. Но у немцев ничего не вышло. Пчелы облепили их лица, и фашисты закричали, замахали руками, а потом побежали к дороге, отмахиваясь от назойливых насекомых. Мы облегченно вздохнули: опасность миновала. И только теперь почувствовали, как проголодались.
Николай вызвался сходить в деревню. Через час-другой он вернулся с краюхой хлеба и кринкой молока. Мы с жадностью уписывали все это, а Николай рассказывал:
— Старушка, к которой я зашел, рассказывала, что линия фронта уже далеко. Ничего путного не мог я у нее узнать…
Нам стало ясно: фашисты успели продвинуться вперед. Всем нам очень захотелось или услышать голос Москвы, или прочитать последние новости. Но как это сделать? Этого никто не знал. Вот уже много дней мы были совсем оторваны от жизни страны и не имели ни малейшего представления о том, что делается на фронтах войны.
Совершенно случайно, сами того не ожидая, мы подобрали как-то в поле несколько мелких клочков газеты «Правда», и когда собрали их, то с радостью увидели: в этом номере было опубликовано положение постановления ЦК партии. С огромным волнением читали и перечитывали мы эти берущие за душу простые слова. Теперь многое для нас стало ясным, и главное — прояснилась общая обстановка. Весь советский народ поднимался на беспощадную борьбу с фашистскими захватчиками.
Несмотря ни на что, мы решили продолжать пытаться перейти линию фронта. Но на этот раз надо было достать штатскую одежду, разведать как следует обстановку и местность, выбрав наиболее удобное время и место.
Одежду нам удалось достать в той же деревушке. Не забыли сменить военные сапоги на самодельные, а одному из нас даже туфли подвернулись. Нелегко было нам расставаться с военной формой, но — ничего не поделаешь, обстановка этого требовала. Переодевшись в штатское, я расклеил обложку своего партийного билета, удалив картон. Остальное сложил вчетверо и зашил в пояс брюк. Затем Николай повел нас к своей знакомой старушке. Звали ее Шамата. Так и сказала: «Зовут меня бабка Шамата». Оказалось, что это — ее фамилия, а имя мы не запомнили. Старика она на днях похоронила — погиб от осколка немецкой бомбы. Осталась бабка Шамата одна в своей хате-мазанке с пуней, коровой, небольшим садиком и лохматым псом. Собака почти все время сидела, поджав хвост, в конуре, боясь вылезти на двор. Бабка пояснила, что пес тоже побывал под бомбежкой.
Деревня оказалась большая. В ней находился сельсовет и два колхоза. В центре разместился немецкий полевой хлебозавод. Услышав это, мы чуть не поперхнулись вкусными варениками, которыми угощала нас бабка Шамата.
— Вы ничего, — заметила она, — вы не бойтесь. Хлебозавод в середине, а здесь, на околице, они никогда не бывают. А если и придут, то скажу, что вы сыны или… У нас много тут наших солдатиков остановилось по хатам. Кто в хозяйстве помогает, я кто и в примаки — жениться собирается. И вы останьтесь. У меня никого нет, а хлеб убирать надо, вот вы и поможете. Сосед мой тоже ищет человека. Третьему найду место у сестры, она тут недалеко.
— А женатым жениться можно? — невесело пошутил Николай.
— У тебя же на лбу не написано, что ты женат, — убежденно сказала бабка Шамата. — Берут и женатых, черт их разберет в этой кутерьме, кто женат и кто холост.
Мы переночевали у Шаматы, а с утра пошли побродить по Марьяновке — так называли деревушку — и разведать обстановку. Вечером все собрались в бабкиной пуне и стали обмениваться впечатлениями и новостями. Мы узнали, что под Киевом шли упорные оборонительные бои, и это нас подбадривало. Но немцы успели уже и здесь насадить свой «новый порядок». Появились бургомистры, всякие «бывшие» люди, кулачье, уголовники, националисты. В Марьяновке был вывешен приказ о регистрации в комендатуре всех людей, которые не жили здесь постоянно. Каждый из нас видел этот приказ, заканчивающийся многочисленными перечислениями: «За невыполнение указаний немецких властей — расстрел, за уклонение от регистрации — расстрел, за укрытие военнослужащего — расстрел» и т. д.
Оказалось, что все мы действительно видели в деревне многих мужчин, которые выходили из окружения. Основная масса их «прижилась» в деревне в надежде на контрнаступление наших войск. Многие просто не знали, что делать, как дальше бороться с врагом. Всех серьезно беспокоило требование о регистрации: никому не хотелось попасть в немецкий плен или на работу в Германию.
За деревней, недалеко от дороги я обнаружил несколько противотанковых гранат и замаскировал их в ямке. А Николай, как нельзя кстати, нашел целую коробку запалов к ним. Однако больше всего нас взволновало то, что рассказал Иван.
— Иду я по главной улице прямо к ихнему хлебозаводу, а там — человек пятьдесят немцев. Болтаются по улице в одних трусах. Из окон, из-за углов люди смотрят на них, как на дикарей. Гитлеровцы бесстыжие какие-то, нагловатые. Добрался я до площади. А тут, у одной избы, сидят на завалинке три деда. Увидели меня и крикнули: «Эй, поди сюда, солдатик!» У меня в груди ах сердце сжалось, а сам виду не подаю, говорю: «Какой я вам солдатик, растуды вашу мать, я из тюрьмы вышел». Тогда они потише, но настойчивее зовут к себе, рукой машут. «Чего мне бояться, коль я из тюрьмы», — думаю. Подошел к ним, а они мне прямо говорят: «Нам стекло битое надо». Сначала я делал вид, что не понимаю ничего. А они без всяких задних мыслей рассказали, что на хлебозаводе работает какой-то их знакомый и они договорились, что он сможет подсыпать немцам в тесто битого стекла. Им же надо достать это стекло. Я думал сначала, что это ловушка, но они ничего у меня больше не просили и условий никаких не ставили. Больно уж откровенны эти деды: «Насыплем, говорят, — немчуре дряни в хлеб, а сами дадим ходу с этим нашим тестомесом». А потом сказали мне, куда нужно отнести стекло.
Вот оно что! Оказывается, не только мы одни думали над тем, как принести даже в таких условиях пользу родине. На следующее утро мы колотили и толкли на камнях битое стекло. А ночью в двух узлах отнесли его в условленное место. Через день проверили: узлы исчезли.
Побывали мы и на уборке хлеба. Однажды с утра, вооружившись косами, с нашей бабкой Шаматой и другими односельчанами отправились в поле.
Там уже собралось несколько человек. Люди настороженно молчали, только иногда, тяжело вздыхая, перекидывались двумя-тремя фразами.
— О-ож, и что это будет, — сказала пожилая женщина, опасливо озираясь вокруг.
— Будет одно, мамаша, — не задумываясь, ответил я, — придет время, и мы погоним немцев в хвост и в гриву.
— Наполеон до Москвы дошел, а бежать пришлась обратно, — тут же добавил Николай.
— А вот я видел газетку, так там Бендера какой-то пишет про самостийну украинско-казацку державу, — будто бы безразлично начал один мужчина, по виду из «примаков».
— А вот эту дырку ты не видал? — Николай выхватил из кармана пистолет и покрутил им перед носом у «примака».
— Да я… я… ничего, товарищ…
— Тифозная вошь тебе товарищ. Помни только: у немцев служить, а расчет у своих получать придется.
Поговорили, поделили колхозную рожь и начали косить.
Я пошел по краю поля, налегая на пятку косы, врубаясь в стену переспелого жита. Хлеб стройно ложился на стерню колосом вперед, колосья тут же осыпались. Руки, до боли я суставах сжимавшие косовище, ныли от напряжения. Я со злостью махал косой, не испытывая ни малейшего удовольствия от работы, которая с юных лет всегда казалась такой благодатной.
— Не то… не то… не то— шептал я в такт взмахам косы. Не то оружие было в тот день в моих руках!
Но бабка Шамата осталась довольна моей работой. На следующий день она раньше обычного поднялась и затопила печь. Принарядившись и посыпав песочком земляной пол, она принялась стряпать галушки и вареники.
— Сегодня у нас большой праздник. Работать грех. Все нынче в церковь пойдут.
— А что за праздник, бабуля? — спросил я.
— Александра Невского праздник. Раньше его не праздновали так.
«Может, это и не плохо, — подумал я, — что люди Александра Невского помянут, а заодно и вспомнят, кого он бил».
— Ну, а пока я вареников приготовлю, ты, парень, почитай вот книжечку. Внучка по ней училась.
И она сунула мне «Книгу для чтения» для четвертого класса. Я поблагодарил, улыбнулся бабушкиной внимательности и раскрыл книгу наугад где-то на первых страницах. И тут словно кипятком меня обожгло. Я прочел:
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние, при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»
Не знаю почему, но меня аж в жар бросило. Так отвечали моему настроению эти замечательные тургеневские слова. Будто бы нарочно подсунула мае бабка эту книгу. И когда от своих «хозяев» пришли мои товарищи, я не выдержал и сказал:
— Не могу я, хлопцы, так больше сидеть сложа руки. Сегодня же пойду на настоящие дела. Как хотите, если не пойдете со мной, то я пойду без вас.
— Правильно! — с жаром подхватил Ванюшка. — Я тоже так не могу! Согласен, обязательно пойду с тобой. Мы ведь не с голыми руками. А наши гранаты?
— Судьба ваша не домоседская, — поддерживала меня бабка Шамата. — Идите, соколики, идите, да совесть берегите.
Не успели мы позавтракать, как явился тип из представителей «новой администрации» и объявил нам, что по приказу бургомистра все военнослужащие должны завтра явиться в комендатуру на регистрацию. Нам тоже надо было явиться.
Недолго раздумывая, мы решили сегодня же уходить. Тут же навсегда попрощались с гостеприимной бабкой Шаматой.
А ночью, как только истлело кровавое пламя заката, мы закидали гранатами две автомашины противника. Раздались тяжелые взрывы, и машины, ткнувшись в кювет, вспыхнули, как коробки со спичками…
И снова переспелыми хлебами и перелесками мы уходили от опасного места. Через несколько часов ходьбы мы вышли, наконец, на поле, засеянное сахарной свеклой. Усталые, брели мы по жухлой ботве, ежеминутно спотыкаясь в темноте. Кругом стояла звенящая тишина.
— Молчит что-то Киев сегодня, — послышался грустный голос Николая.
— Устали, наверное, отдыхают… — и снова — шаги, легкий хруст ботвы, писк потревоженной мыши.
— Эх, попасть бы на ту сторону и взглянуть, что делается там…
— Ты думаешь, там легче?
— Что бы там ни было, был бы все-таки среди своих…
— Да где же эти чертовы курятники? Ты, Николай, не ошибся в направлении?
— Не может быть. Еще шагов с… Ох! — Николай споткнулся. — Да вон они! Мне кажется, это они там темнеют.
И действительно, это были те самые курятники, к которым мы направлялись. Еще несколькими днями раньше, работая в поле, мы заметили их. Колхозники до войны вывозили птицу на свекловичные поля. Куры паслись на свекле, клевали разных червяков и насекомых.
Подошли поближе. Николай долго шарил внутри нескольких куриных жилищ и, наконец, позвал:
— Сюда, ребята. Кажется, ничего. Только пахнет тут. Да и вшей куриных, наверное, не оберешься.
— Терпи, Николай, — откликнулся Ваня. — А что касается вошек, — ты не бойся: твои куриных заедят…
Мы забрались в курятник, разрыли солому, как-то устроились, вытянув ноги. Трудно понять, как мы уместились втроем в маленьком курятнике…
Что-то туманное поплыло и глазах, растекаясь в бесформенную массу… Потом эта масса стала медленно и величаво разворачиваться, распадаясь ни отдельные облака, принимая зеленую окраску. Из всего этого вдруг вырос зеленый бор со стройными корабельными соснами. Потом повалил снег. И вот я уже сижу в сугробе и боюсь пошевельнуться: рядом — медвежья берлога, оттуда слышится урчанье, похожее на гул самолета. Я стараюсь выбраться из этого сугроба, чтобы не быть растерзанным зверем. И вдруг — взрыв снега. И передо мной клыкастая морда медведя… Я закричал и проснулся.
Мои товарищи уже не спали. Светало, лучи света слегка пробирались сквозь щели в соломенной крыше. Вдруг послышались чьи-то шаги. Мы прильнули к отверстию в стене и увидели двух красноармейцев, идущих к нашему курятнику. «Наши!» — обрадовались мы и выскочили наружу.
— Хальт! Хэндэ хох! Руки вверх! Ни с места! — послышались крики на русском и немецком языках.
По полю проходила цепь немцев и полицейских, переодетых в красноармейские гимнастерки. Нас окружили, обыскали, а в курятник не полезли. Так и остались наши пистолеты под соломой.