11.

То, чего боялись Андрей, а потом Геннадий, предупреждали же — не надо, но тенденцию не остановить, продолжалось, и каждый раз с выходом в прошлое увеличивалось количество вещей, в 1941−42-м годах не изобретённых и не выпускавшихся, но прихваченных на задание. В своё время Антон получил втык за попытку взять с собой мобильник и использовать как фотоаппарат. В последующих вылазках майор неизменно носил включённую нагрудную камеру. Будь она собрана в Третьем Рейхе вместе с записывающим устройством, весила бы пуд или больше.

У квартиры Курляндской тоже орудовали электроникой. Сначала Олег приставил чувствительный микрофон к двери, подключённый к смартфону, обработал шумы установленной в нём программой. Шепнул:

— Там не один человек. Скорее всего, 5–6. Дыхание сонное. Володя, открывай!

Они столпились в узком тёмном коридоре на первом этаже деревянного дома. Вашкевич зажёг светодиодный фонарик, давший жёлтое пятно с двухрублёвую монету, достал баллончик WD40, отнюдь не образца 1940-го года, и влил самую щедрую струю в замочную скважину. Потом начал орудовать отмычками.

Кто привык к стереотипам — дверь вышибается ударом ноги или вообще тараном, парни врываются с криком «Лежать! Работает спецназ!», то для каждой ситуации свои приёмы. Не шуметь тоже умеют.

Замок открылся с лёгким, почти неслышным щелчком. Володя погасил фонарик и опустил на глаза прибор ночного видения. За ним в затылок стал Олег, сзади — Зина. Шестеро прикрывали путь отступления к порталу с Андреем около входа.

Ночь была достаточно тёмная, благоприятствующая для спецоперации. Дрон, облетевший квартал, обнаружил только пару — юношу и девушку, они не целовались, а клеили листовки, поминутно оглядываясь. Антон провёл аппарат по более широкому кругу и обнаружил ближайший полицейский патруль лишь на Гауптштрассе, бывшей Советской, в наши дни — Проспект Независимости. Если бы патрульные напоролись на подпольщиков и подняли гвалт, это не способствовало бы задуманному.

«В пределах полукилометра всё чисто», — прошелестело в гарнитуре Олега. Возможно, немцы слушают эфир, но наверняка не на столь высоких частотах — их приёмники не позволяют.

Как ни старался Вашкевич красться беззвучно, центнер собственного веса, бронежилет, пистолет-пулемёт и прочее, «нажитое непосильным трудом», заставили доски пола заскрипеть.

— Кто там? — раздался женский голос. — Ты, Мойша?

Как и планировали, в разговор вступила Зина. Молодой женский голос звучит не столь пугающе.

— Софья Марковна? Не зажигайте свет. Мне нужно с вами переговорить.

— Кто ты? Как вошла?

— Не пугайтесь. Со мной два товарища. Мы — свои. Но времени мало, нам надо уйти из города до окончания комендантского часа.

Через окошко пробивался крайне скудный свет. Олег снял ПНВ и практически полностью погрузился в темноту. Потребовалось время, чтоб глаза различили женскую фигуру в белом. Включил и направил в пол фонарь.

— Товарищ Курляндская! Я — командир специального отряда НКВД. Мне известно о вашей работе с товарищами… — он назвал две фамилии, известные по архиву Яд ва-Шем, к сожалению, оба из списков жертв Холокоста, и их точно запрещено трогать-спасать, слишком известные фигуры. — Но мы с ними не входили в контакт, им также не стоит знать о нашей встрече.

Владимир на что-то наткнулся в темноте, загрохотавшее с жестяным звуком. Проснулись другие, детский голос спросил:

— Тётя Софа! Что случилось?

Таиться далее было бесполезно.

— Откуда я знаю, что вы говорите правду? — робко спросила женщина.

— Потому что мы не вломились с криками «хенде хох» и «швайн шайзе», не тычем автоматом в лицо и не требуем назвать остальных членов подполья. — Олег повернулся к ребёнку, судя по росту — не старше десяти лет. — Кто ещё в квартире?

— Две семьи. Еврейские. Одна из женщин — не еврейка, но замужем за евреем.

— В глазах фашистов — всё равно. Отвезут в Тростенец, а там… Впрочем, вы знаете, что творится в Тростенце. Я не понимаю, можно ли так рисковать? Ладно — ночь. Но днём, когда вы в лагере?

— Днём они прячутся в подвале. Первый этаж. Я задвигаю сундук. Даже если кто заглянет в окно — пусто. Выпускаю их, только когда стемнеет.

А кто-то и в 2026-м году жалуется: жизнь — говно, слишком много трудностей… Сюда бы их! В подвал — и дрожать от любого шороха.

Олег распорядился:

— Обе семьи уходят с нами, прямо сейчас. Переведём в безопасное место, где нет полицаев и Гестапо. Но, Софья Марковна, мы намерены сделать больше — организовать побеги из лагеря на Широкой.

— Только не это! — даже в темноте различался ужас, проступивший на лице подпольщицы. — Если кто-то сбежит, они выводят сотню из его барака и расстреливают каждого пятого. 20 человек за одного!

Её голос начал дрожать. Мальчик подошёл к Софье и обнял её. Женщина продолжала говорить, не смущаясь, что про кошмары концлагеря слышит ребёнок, дети 1942-го года насмотрелись столько, сколько в нормальное время мало кто из взрослых увидит.

— Представьте, в ряд выстраивается сто человек. Голодные, обессиленные от тяжкой работы, но всё равно цепляющиеся за жизнь. Идёт немец с пистолетом, рядом три-четыре солдата с автоматами. Фашист считает: айн, цвай, драй, фир… Вместо «фюнф» стреляет в лоб следующему и снова — айн, цвай, драй, пока ещё тело прежнего только падает на землю, — Софью начало колотить, она тоже прижала к себе мальчика… и уже не могла остановиться. — Люди умирают от голода! 100 грамм дрянного хлеба в день, в лучшем случае — похлёбка из картофельных очисток с песком и прочей грязью. Работающим 200 грамм, но это никак не достаточно, подъём в 4−00 и изнуряющий труд до вечера. Человек валится с ног в изнеможении, полагается его отнести в барак для больных — подлечить и дать восстановиться, но конвоирам лень возиться, проще пристрелить. А равнение… Бог мой! Вот они приходят с работы, шатаются, едва не падают, их выстраивают в затылок. Урод подходит к заднему, кладёт руку на плечо с пистолетом и стреляет вдоль строя. Если у кого голова хоть на ладонь отклонилась от линии — пуля сносит голову. Постоянно бьют. Иногда просто при раздаче. Стоят два ганса, один отпускает хлеб, у второго кусок шланга с песком. Кусок хлеба — удар, подходи следующий… Сейчас хоть потеплело, зимой за малейшую провинность и даже без неё, просто в назидание другим, вытаскивали на снег и поливали водой, пока она не замерзала, а человек застывал насмерть. Нелюди… Сволочи… Ненавижу! И самое страшное, больше чем немцы — лютуют наши… Как бы наши. Теперь уже нелюди. Гореть им в аду! Но до воздаяния ещё столько натворят…

Она замолчала. Плечи мелко вздрагивали.

Наверно, по стойкости эта женщина под стать двум разведчикам, ушедшим собирать сведения о предателях, подумал Олег. Видит весь этот ад ежедневно, терпит, улыбается работодателям, ни одним движением ресниц не вправе выдать обуревающие её чувства. Почти наверняка знает, что обречена, ни одна подпольная группа не работает долго. Гестапо — не НКВД, это орлы Ежова хватали кого угодно и объявляли «английскими шпионами», выполняя план по разоблачениям, немцы действовали с высоким профессионализмом, точно и аккуратно выкорчёвывали подполье, до единого человека. Казнили каждого, кроме успевших почувствовать опасность и сбежать в лес.

Во всяком случае, Софью Марковну не нужно убеждать, что нацизм — зло, и из немецких лап нужно бежать скорее и дальше. Её не купить посулами о «белорусской автономии под сенью тысячелетнего Рейха».

— Всё же у крепких мужчин больше шансов протянуть длительное время, — Олег задушил эмоции в голосе. — Кого-то отправят на принудительные работы в Германию. Правда, там тоже мало кто выживает. Но нетрудоспособные женщины и их дети обречены на верную смерть в течение нескольких недель. Максимум — месяц. В командовании НКВД решено первоочередное внимание уделить именно их спасению. Софья, кого и как скоро вы сможете вычеркнуть из списков? Чтоб не звучало, «айн, цвай, драй»?

— Надо подумать… Мы планировали уводить по одному — мужчин, выпускаемых на работы вне лагеря.

— Думайте! — Олег обернулся к Вашкевичу. — Капитан, забирай всех её постояльцев и уводи. — Мы продолжим.

У них был самый минимум вещей и одежды. Как только вышли из дома и свернули в проулок, перед ними открылся проём гаража.

— Нет… — вдруг заверещала женщина. — Это же кузов автомобиля, туда пустят газ!

— Я с вами, товарищи, — пообещал едва различимый в полумраке высокий военный в непривычной форме и в каске, на груди висел зловещий немецкий пистолёт-пулемёт. — Если кто-то боится, пусть мужчина пройдёт со мной и убедится — это всего лишь тайный переход на другую сторону, а не автомобиль. — Володя, не медли, подсади детей.

Евреи всё равно опасались, но подошла Зина, вскарабкалась в гараж и протянула руки малышне:

— Кто самый смелый, тот получит конфетку!

Аргумент подействовал, через минуту четверо взрослых и пятеро деток с изумлением смотрели на покрытый ранним снегом двор, наверняка никак не в апрельском Минске 1942-года.

— Пока вас не определят на постоянное место, хотя бы покушаете по-человечески. Пошли в дом. Кто у меня заработал конфетку?

У Зины ещё оставались «рафаэлки», подаренные Журавковым в знак примирения, их число моментально сократилось на пять штук. Взрослые спасённые несмело сняли обувь, оценив чистоту в доме, разули детей.

— Таки вам помочь растопить печь? — спросила женщина явно славянской наружности, но невольно копировавшая говор ашкенази.

— Печь электрическая, греется за несколько минут, сейчас всё подам, — пообещала Зина. — Спальных мест, к сожалению, здесь мало. Утром сообщим начальству, вас расселят. Медицинская помощь нужна, кто-нибудь болен?

Вряд ли существование, когда половину времени суток проводишь в подвале, благотворно для здоровья, но люди не смели докучать жалобами. А когда каждый получил тарелку с котлетами и макаронами, середину стола заняли два блюда с салатами, та же женщина начала плакать, не веря глазам. Вторая, типичная полная еврейка лет тридцати, шокированная не в меньшей степени, выдавила:

— Что это? Где мы?

Зина кинула и себе небольшую порцию — не от голода, а чтоб сидеть за столом со всеми, придвинула стул.

— Отвечаю по порядку… Вы кушайте-кушайте, еды много. Если что, разогрею добавку. Правда, после голодухи лучше две порции сразу не топтать. Это — дом парня, который стоял у входа в гараж. Высокий такой, с автоматом. Где… Примерно в 20 километрах от квартиры Софьи Марковны, у шоссе на Молодечно. Не удивляйтесь, у нас есть техника мгновенного переноса. С её помощью мы будем вызволять пленных с Широкой. Но главный вопрос — не «что» и не «где», а «когда». Сейчас…

Она включила телевизор, и огромное цветное изображение с чистым звуком, там шла какая-то передача канала «Энимл Планет» о животных в тайге, произвело на гостей столь же убийственное впечатление, что и на саму Зину несколько месяцев назад. Они даже жевать перестали.

— И так — когда. Вы, дорогие мои, переместились в недалёкое будущее, в 2026-й год. Простите, что мы не спросили согласия. В 1942-м году вас ждал бы только лагерь смерти «Тростинец» и огромные печи по сжиганию тел.

Немая сцена… Первым очнулся пожилой мужчина и спросил:

— А Софья Марковна? Её тоже сюда заберёте?

Зина постаралась себя не выдать. Курляндская — настоящая легенда для израильтян. Её изъятие из числа жертв Холокоста слишком сильно повлияет на историю. Разрешат ли спасти Софью Марковну — большой вопрос… Вряд ли.

— Пока она остаётся работать в концлагере. Кроме неё некому подделать списки заключённых, чтоб за побег не расстреливали каждого пятого. Как дальше будут развиваться события — я не знаю.

— 2026-й… Не верю, не может быть! — качала головой еврейка. — Но моя мама в Бобруйске… Все наши родные…

— Надеюсь, кого-то спасли партизаны. Кого-то спасёт наша группа. Но… С начала войны прошло 85 лет. Практически все, кто встретил её во взрослом возрасте и пережил, ушли в лучший мир по старости. Потом мы попытаемся поднять архивы и узнать судьбу ваших родных.

Зина вспоминала, какой сама ощутила шок, потеряв сознание в 1941-м году и очнувшись в 2026-м среди непонятной медицинской техники с надписями на вражеских языках, среди незнакомых людей, бывших совершенно не в курсе, откуда она взялась, и в итоге спровадивших её в психушку. Не готовые к приёму пострадавшей из прошлого, сотрудники КГБ поступили крайне непрофессионально, Андрей приехал за ней в Новинки, когда над «психически больной» уже основательно поиздевались. Конечно, он стократ окупил свой невольный грех… Что не отменяет очевидное: у его дома обязан присутствовать психолог, смягчающий удар по разуму спасённых от перемещения во времени. Причём — всегда. Сегодня не планировали никого выводить — и на тебе. Ей, ни разу не имеющей специальной болтологической подготовки, приходится ограждать бедолаг от стресса — дилетантски, но больше некому. Работа не по окладу!

Но и другие в Ратомке, пока сохраняется хотя бы какая-то завеса секретности, часто делают совсем не то, чему их обучали. Андрей — филолог, но сколько он совершил ради спасения совершенно неизвестных ему людей! По-прежнему ходит в прошлое, рискует собой. Рядом с ним на что-то жаловаться — просто стыдно.

* * *

С появлением в группе Софьи Марковны, пусть не осведомлённой, куда уводят спасаемых, ритм работы группы изменился радикально. Именно она решала, кого и когда можно забирать с Широкой, всегда либо женщину с одним-двумя детьми за раз, либо не более пары взрослых.

Доставленные в 2026-й год, люди производили ошеломляющее впечатление — измождённые, изголодавшиеся, больные, часто с многочисленными следами зверских побоев. Лишь одного из них, раввина, руководство Комитета позволило использовать в прошлом: он убедил евреев в местечке, расположенном километрах в 60-ти от Минска, в том числе коллегу по конфессии, что им грозит скорая и неминуемая смерть.

Операции проходили, по выражению Лёлика из «Бриллиантовой руки», без шума и пыли. Андрей открывал окошко перехода в тупике между бараками концлагеря, бойцы втаскивали предупреждённых Софией и ждавших там людей внутрь, даже если те оказывали сопротивление в шоке от увиденного. Тотчас портал закрывался, а новых граждан Республики Беларусь начинал обрабатывать выделенный, наконец, дипломированный психолог.

Сам «привратник», набрав продуктов, книжек и накачав фильмов в планшет, переносился на необитаемый остров среди непроходимых болот, где ему был организован постоянный лагерь, забивался под сетку для насекомых и так коротал дни, «откручивая счётчик» на дату следующей операции, трогать движок времени на панели управления они с Журавковым опасались. Проблема лишь в том, что для финуправления КГБ Андрей отслужил в ноябре лишь 4 дня, и плевать, что в прошлом проторчал почти месяц! «Темпоральный турист» лично прорвался на приём к председателю с жалобой — почему теряет сутки, проведённые в обстановке, приближенной к боевой? То же самое касалось пары телохранителей из «Альфы», составлявших ему компанию. Председатель потёр лысину и, не слишком обрадовавшись напору лейтенанта, приказал Синицыну вести особый табель для командированных в прошлое.

Андрей малость раздобрел, хоть пытался поддерживать физическую форму вместе с прапорщиками КГБ, гонял Карла по острову, но, если честно, этот месяц был одним из самых спокойных за последний год. По крайней мере, он ни в кого не стрелял, никто в него не стрелял.

А интуиция подсказывала: затишье не может длиться бесконечно. Расслабуха наверняка сменится таким напрягом, что отпуск среди болот и комаров будет вспоминаться как отдых в Таиланде, только без транссексуалов. Предчувствие оправдалось на все сто, когда в Ратомку прибыло сразу два десятка израильтян с суровыми и решительными лицами боевых ветеранов. С ними точно не заскучаешь…

* * *

Как у борзой от запаха дичи, у Мюллера ноздри расширились после прочтения очередного рапорта из Белорутении. Неизвестная и таинственная банда снова проявила себя!

Анализируя события, с виду не имеющие связи, шеф Гестапо сопоставил исчезновение грузового автомобиля с панцершоколадом и беспрецедентное по наглости хищение бронетехники в Борисове. Время между двумя событиями минимальное, но вполне может быть, что «Опель-Блиц», безжалостно разогнанный до максимальной скорости, промчал эти десятки километров к ремонтному заводу.

Начальство завода, конечно, пойдёт под трибунал — почему позволили забрать танки и самоходку по документам, от которых за километр разит подделкой. Само собой, никакого спецотряда СС, нуждающегося в бронетехнике, не существует, как и шарфюрера СС Ганса Клосса. Возможно, враг использовал агента, внедрённого на завод, грека по фамилии Спанос…

На этом месте раздумий и рассуждений генерал выругался. Греков он невзлюбил даже больше, чем славян-унтерменшей, и вот — лишнее подтверждение. Столь же враждебный по отношению к Рейху народ, как и остальные восточные.

Если бы похитители откатили все три машины за Борисов, там сожгли бы или взорвали, ещё как-то объяснимо. Но всё исчезло! Прошёл дождь, пока спохватились, следов больше нет.

Партизаны? Но для партизан даже лёгкая и сравнительно проходимая «двойка» — скорее обременение, чем помощь. Короткоствольное штурмовое орудие — вообще за гранью понимания. С разворотливостью этих бандитов куда проще было бы привести на том же «Блице» взрывчатку к танкам, ждущим снаружи очереди на ремонт, и привести в состояние, когда ремонтировать нечего.

Нет, это именно исчезновение. Как мотоциклов, «кюбельвагена», а потом и «хорьха». «Опель-Блиц», кстати, тоже бесследно растворился.

Таких совпадений не случается. Один и тот же уникальный почерк. Значит, мышка рядом, пора класть сыр в мышеловку.

Мюллер ознакомился с планами СД, поморщился их обилию — зачистка нескольких районов партизанской активности. Что-то запросто привлечёт внимание неизвестного противника, но где именно?

Он перелистал пару страничек и захотел воскликнуть «эврика» подобно Архимеду. На июль намечена крупная акция в Минском гетто. Длиться она будет несколько суток — двадцать тысяч евреев за четверть часа не утилизируешь. Отличный шанс встретиться с таинственными злодеями!

Генерал решил выехать в Минск лично — якобы для инспекции местного Гестапо, в реальности — проверить состояние полицейского батальона, выделяемого для засады.

Большая игра, большие ставки!