В половине пятого Аддис-Абеба ещё спала. Редкие фонари вдоль улицы Менелика отбрасывали тусклые круги света на пыльную мостовую, и только в казармах 27-й дивизии «Литторио» горели все окна. Во дворе стоял запах машинного масла, кофе и табака. Солдаты проверяли оружие, щёлкали затворами, подтягивали ремни. Майор Иларио Треккани стоял, прислонившись спиной к стене, держа в левой руке жестяную кружку с остывшим кофе, а правой прикуривал одну сигарету от другой. Форма на нём была свежая, только что из прачечной, воротник накрахмален, но лицо выдавало бессонную ночь: под глазами были тёмные круги. Он провёл эту ночь в кабинете подполковника Феррариса, перед картой города, утыканной красными флажками. Повторял адреса, имена, связи. В три часа ночи Феррарис наконец поднял глаза и коротко кивнул:

— Действуйте. Даю вам полный карт-бланш.

В 5:15 тяжёлые ворота казармы открылись. Колонна вышла без лишнего шума: двадцать три грузовика «Лянча-3Ро», два лёгких броневика CV-33, взвод карабинеров в чёрных фуражках и рота эритрейских аскари в красных фесках. Моторы работали на низких оборотах. Город ещё не просыпался, только собаки провожали колонну злобным лаем.

Первый адрес был в квартале Аррада, за мечетью Анвар. Это был двухэтажный дом из глины и вулканического камня с крышей из ржавого гофрированного железа. Двадцать человек окружили квартал ещё в полной темноте и заняли все выходы. Лейтенант Фаббри подошёл к воротам и трижды ударил прикладом «Каркано». Тишина. Четвёртый удар вышиб дверь с петель. Внутри было тепло и пахло свежесваренным кофе. В главной комнате на ковре сидел хозяин — Бызэбых Тэкле-Гиоргис, его ноги были скрещены, перед ним стояла медная джезва и три крошечные чашечки. Он поднял глаза — они были спокойные, почти равнодушные.

Двое аскари схватили его под руки ещё до того, как он успел встать. Третий щёлкнул наручниками.

— Документы где? — спросил Фаббри по-амхарски.

Бызэбых чуть наклонил голову.

— Какие документы, эфенди? Я торгую кофе.

Фаббри ударил его рукояткой «Беретты» в висок. Кровь потекла по виску и щеке.

— Кофе, — повторил Бызэбых и сплюнул на пол.

Его выволокли во двор и бросили в кузов первого грузовика. Дверь захлопнулась.

Второй адрес был на рынке Амхарафиль, второй этаж над лавкой специй, зелёная дверь.

Когда солдаты поднялись по узкой деревянной лестнице, дверь оказалась приоткрыта. В комнате ещё стоял запах кофе, в джезве он был ещё тёплый. На стуле висела белая шамма, а на столе — раскрытая деревянная шкатулка, из которой высыпались серебряные талеры. Хозяин ушёл совсем недавно, буквально несколько минут назад. Итальянцы перевернули всё: подняли половицы, вспороли матрасы, разбили глиняные кувшины. Ничего. Ни бумаг, ни оружия, ни следов, указывающих на документы.

Треккани вошёл последним. Остановился посреди комнаты, закурил и долго смотрел в окно, на узкий переулок внизу.

— Его предупредили, — сказал он тихо. — Кто-то из наших.

Фаббри молчал. Он знал, что майор прав.

Третий адрес был самым важным. Это был старый немецкий особняк на окраине, рядом с бывшим консульством кайзера. Туда направили главные силы: два броневика, пятьдесят человек, два станковых пулемёта «Фиат-35» на крышах машин. Подъехали в 6:40. Двор был пуст, ворота заперты на железный засов. Солдаты перелезли через стену. На втором этаже горел свет.

Треккани пошёл первым. Поднялся по наружной деревянной лестнице, держа «Беретту» обеими руками. Дверь на втором этаже была приоткрыта на ширину ладони. Он толкнул её ногой и вошёл.

В комнате стоял худой человек в очках с тонкой оправой. Без пиджака, в одной белой рубашке. В руках у него был толстый коричневый конверт с пятью красными сургучными печатями.

— Buongiorno, maggiore, — произнёс он по-итальянски без малейшего акцента. — Вы опоздали ровно на четыре часа двенадцать минут.

Треккани поднял пистолет.

— Конверт на стол. Руки за голову.

Человек покачал головой, отступил на шаг к открытому окну.

— Уже поздно. Всё прочитано. Переписано в трёх экземплярах. Один ушёл в Дыре-Дауа вчера ночью. Второй — курьером в Гондар. Третий… — он слегка улыбнулся, — уже за пределами вашей юрисдикции.

Треккани выстрелил. Пуля вошла в правое плечо, рубашка мгновенно окрасилась тёмным. Конверт выпал. В левой руке человека внезапно оказался маленький «Браунинг FN 1900». Он успел выстрелить дважды: первая пуля сбила штукатурку над головой Треккани, вторая звякнула о каску солдата, стоявшего в дверях.

Затем он прыгнул.

Прыжок был стремительным. Тело развернулось в воздухе, он почти коснулся ногами покатой крыши сарая внизу — но в этот момент с улицы ударила длинная очередь из «Фиат-35». Пули вошли в спину, в шею и в затылок. Тело дёрнулось, словно от удара током, рухнуло на ржавое железо, скатилось по скату и тяжело упало на землю. Кровь быстро растекалась по пыльной площадке, впитываясь в сухую землю. Конверт лежал рядом, раскрытый. Внутри были чистые листы бумаги.

Солдаты начали обыск квартала в поисках сообщников. Дом за домом, двор за двором. Через сорок минут в конце узкой улочки, за высокой оградой из колючего кактуса, нашли то, чего не думали найти.

Дверь вышибли. Внутри стоял высокий человек в европейском синем костюме, белая шамма была небрежно наброшена на плечо. В правой руке — старый французский револьвер «Лебель» 1892 года, в левой — маленький дамский «Велодог».

— Назовись! — крикнул Фаббри.

Человек выпрямился.

— Рас Хайле Мариам Гебре-Иесус, из рода рас’ов Адуа, — ответил он громко. — А ты кто такой, чтобы вламываться в мой дом без спроса?

Он не стал ждать. Выстрелил из «Лебеля» первым. Пуля вошла в грудь молодому солдату из Калабрии — тот даже не успел поднять винтовку, упал навзничь. Второй выстрел из «Велодога» ранил сержанта в бедро. Началась стрельба.

Хайле Мариам отступал по узкому коридору, стреляя с двух рук. Он успел ранить ещё одного карабинера в плечо, прежде чем очередь из пистолета-пулемёта «Беретта» разорвала ему живот. Он согнулся пополам, но не упал. Кровь текла по синему костюму, капая на пол. Он дошёл до последней комнаты, прислонился спиной к стене, тяжело дыша.

Солдаты ворвались в комнату. Он всё ещё держал оружие.

— Сдавайся, — сказал Треккани.

Хайле Мариам посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно поднял «Лебель» к виску.

— Передайте вашему королю, — произнёс он по-итальянски, — что Тигре не сдаётся.

Он уже начал нажимать спуск, но девятнадцатилетний капрал из Сардинии, стоявший справа, выстрелил первым. Пуля калибра 6,5 мм вошла под подбородок и вышла сверху, разнеся череп. Тело рухнуло вперёд, ударилось лицом о пол. В правой руке остался зажат скомканный листок — список из двенадцати имён. Последнее было подчеркнуто дважды: Вальдэ-Гиоргис, по прозвищу Чёрный Лев.

Чёрного Льва искали весь день и всю ночь.

Его дом в квартале Серате-Гийоргис нашли пустым. Дверь была нараспашку, внутри всё перевернуто, но не нашли ни его, ни жены, ни детей. Соседи отводили глаза. Одна старуха всё-таки прошептала: «Ушёл вчера вечером, сказал — поеду к другу в Гондар». Другой мальчишка уверял, что видел, как он садился на поезд до Дыре-Дауа. Третий клялся, что Чёрный Лев ушёл пешком на север, в сторону Дэссе, с одним мулом и двумя проводниками.

К десяти вечера Треккани вернулся в штаб. Подполковник Феррарис стоял у карты города, испещрённой красными крестами и кружками.

— Докладывай, — сказал он, не отрываясь от карты.

Треккани доложил коротко и по порядку:

— Бызэбых Тэкле-Гиоргис жив, в камере. Худой в очках — труп, застрелен при попытке бегства. Рас Хайле Мариам Гебре-Иесус — труп, застрелен при сопротивлении. Вальдэ-Гиоргис, Чёрный Лев — исчез. Документы с печатями не нашли, и, похоже, они потеряны безвозвратно.

Феррарис долго молчал. Потом подошёл к сейфу, достал бутылку граппы «Стрега» и два тяжёлых стакана. Налил до краёв.

— Пей.

Они выпили молча. Граппа обожгла горло.

— Значит, сеть существует, — сказал наконец подполковник.

— Да, синьор подполковник.

— И будет работать дальше.

— Да.

Феррарис подошёл к окну, посмотрел на тёмные силуэты гор.

— Завтра с утра начинайте допросы. Всех, кого взяли. И готовьте колонну на север. Полную роту солдат, броневики, артиллерию. В Тигре всё только начинается.

Треккани вышел в коридор. Там его ждал Фаббри.

Они вышли на площадь. Ночь была звёздная. Где-то далеко, за хребтами, шёл человек по прозвищу Чёрный Лев. Где-то в ущелье уже собирались новые повстанцы.

Война, которую они считали законченной, только начиналась по-настоящему.

* * *

Горы Тигре, над Амба-Арадом.

Тьма ещё стояла густая, только звёзды висели низко, будто до них можно было дотянуться, если встать на холм повыше, и горели очень ярко. Последний мул тяжело поднялся на площадку, и проводник сразу отвёл его к остальным шестидесяти двум животным, которых уже привязывали к вбитым в камень кольям. Люди не разговаривали, каждый был занят своей работой. Слышался только скрип верёвок, глухой стук дерева о камень и редкое фырканье мулов.

Пятьдесят два человека молча окружили груду длинных ящиков. Когда последний ящик опустили на землю, дэджазмач Гебре-Эгзиабхер Мариам подошёл к ближайшему и одним движением ножа сорвал крышку. Дерево треснуло, и в слабом свете звёзд блеснули стволы, завёрнутые в промасленную бумагу.

Гебре-Эгзиабхер вынул одну «Каркано» 91/38, передёрнул затвор, поднял к плечу и прицелился в чёрное небо.

— Теперь мы не просим, — сказал он спокойно. — Теперь мы берём.

Потом кто-то тихо поднялся первым, и все двинулись к ящикам.

Развели два костра. Пламя было низкое и жаркое. Люди расселись полукругом: кто на корточках, кто на плоских камнях. Женщины из ближайшей деревни уже месили тэф, в трёх котлах кипел густой кофе. Запах поднимался вверх и стелился по склону.

Мэнгэсту, самый старший, шестидесяти двух лет, с седой бородой до пояса, взял ручной пулемёт «Бреда-30», повертел его в руках и будто бы взвесил.

— Помню, — начал он, глядя в огонь, — когда мы уходили из столицы в мае прошлого года, у меня на пятерых было одно ружьё. «Гра» 1886 года, с кривым штыком. Патронов — двадцать на всех. Прятали под шаммой и молились, чтобы не нашли. А теперь… — он кивнул на гору ящиков, — теперь я вижу больше стволов, чем людей в отряде.

Бырхане, семнадцатилетний парень из-под Адуа, худой, но жилистый, сидел рядом и протирал затвор новой «Каркано».

— Дэджазмач Гебре-Эгзиабхер, правда, что это только первая партия и будут ещё?

Гебре-Эгзиабхер налил себе кофе в маленькую фарфоровую чашечку — это был трофей ещё с Аксумского склада — и отпил.

— Правда, сынок. Эта — первая. Через две недели придёт вторая, втрое больше. Потом третья, потом четвёртая. До конца года у нас будет столько оружия, что мы сможем вооружить каждый дом от Аддиграта до Ширэ.

Вондиму, бывший дьякон из монастыря Дэбрэ-Дамо, подбросил ветку в костёр.

— Я думал, после того как Его Величество уехал в изгнание, всё кончилось. Думал, остались только молитвы.

Гебре-Эгзиабхер посмотрел на него через пламя.

— Молитвы остались. Божья помощь с нами. Но теперь мы с оружием и патронами. И можем не только надеяться, но и действовать.

Гетачоу, бывший пастух, взял гранату SRCM, осторожно повертел её в руках. — А как они это делают там, внизу? Как достают столько?

Мэнгэсту фыркнул.

— Не спрашивай «как». Спрашивай «когда следующая». Главное, что оружие приходит.

Гебре-Эгзиабхер кивнул.

— Слушайте внимательно. Раздаём так: каждому десятку — десять новых «Каркано», один ручной «Бреда», по двести пятьдесят патронов на ствол пока. Два станковых «Фиат-Ревелли» — первому и третьему десятку. Миномёты «Бриксиа» — второму и пятому. Гранаты — по двадцать на человека. Остальное — в пещеру, под ветки. К полудню здесь должно быть чисто, никаких следов, будто нас и не было.

Бырхане поднял руку.

— А знак будет? Три дымных костра над Дэбрэ-Дамо?

— Будет. Как договаривались. Как только наши друзья в Аддис-Абебе скажут «дорога свободна» — зажгут три костра подряд. Увидим дым — значит, через три дня спускаемся за следующей партией. И так каждый раз.

Вондиму спросил:

— А если итальянцы перекроют все тракты?

Гебре-Эгзиабхер улыбнулся краем рта.

— Перекроют один — пойдёт вторым. Перекроют два — пойдёт третьим. Перекроют все дороги — пойдёт через горы, через пустыню, через море. У них солдат много. У нас — троп мало, но зато все свои, знакомые. У них карты. У нас — люди в каждом селе, в каждой лавке, на каждом посту.

Мэнгэсту поднял чашку.

— За тех, кто внизу рискует головой каждый день, чтобы это железо пришло к нам.

Все поддержали.

— За них!

Потом работа продолжилась. Люди разошлись. Один уносил ящики в пещеру, второй чистил оружие, третий помогал женщинам с инджерой, четвёртый ставил посты. К девяти утра площадка была чистой.

Солнце уже припекало. Люди снова собрались в тени утёса завтракать.

Бырхане не унимался.

— Дэджазмач, скажи честно: сколько всего будет?

Гебре-Эгзиабхер откусил инджеру с широ и прожевал.

— Говорят, до конца года — десять тысяч винтовок только в Тигре. Сто ручных пулемётов. Пятьдесят станковых. Миномёты десятками. Горные пушки 65/17 — хотя бы шесть-семь. Патронов — сотни тысяч. Гранат — тысячи. Чтобы каждый мужчина, каждая женщина, каждый мальчишка старше четырнадцати мог взять оружие и встать в строй.

Гетачоу присвистнул.

— Десять тысяч…

— И это только у нас, — продолжил Гебре-Эгзиабхер. — В Годжаме уже получили. В Шоа ждут. В Волло пришло на прошлой неделе. В Бэгемдыре тоже. По всей стране сейчас идёт железо. Тихо, по ночам, по тропам, которых нет на итальянских картах.

Вондиму тихо сказал:

— Значит, мы теперь не просто повстанцы. Мы армия.

— Армия, — подтвердил Гебре-Эгзиабхер. — Просто пока маленькая и в горах. Но с каждым днём нас всё больше.

Мэнгэсту добавил:

— Я доживу — увижу, как они побегут так же, как мы бежали от них. Только теперь мы будем гнать их до Красного моря.

Бырхане спросил:

— А когда начнём спускаться на большие дороги?

— Когда будет знак. Три костра — и идём. Сначала десятки. Потом сотни. Потом тысячи. Сначала будем резать посты по одному. Потом целые колонны. Потом будем держать трассу Аддис — Асмэра в своих руках.

Гетачоу спросил:

— А Чёрный Лев жив?

— Жив. Он в Гондаре. У него уже четыре сотни людей. Ждёт свою долю. Скоро встретимся.

Вондиму спросил:

— А если нас предадут?

Гебре-Эгзиабхер посмотрел прямо.

— Тогда умрём. Но пока никто не предаёт. Потому что все знают: пока мы в горах хозяева — на этом держится вся Абиссиния. Итальянцы не хозяева страны, они командуют только там, в низине. А горы наши.

День прошёл в учениях под палящим солнцем: разбирали и собирали «Каркано» с закрытыми глазами, заряжали обоймы на скорость, ставили и снимали «Бреду», переносили станковый «Фиат-Ревелли» вчетвером по крутым склонам, наводили «Бриксию» на воображаемые цели внизу.

К вечеру люди уже ходили с винтовками за плечом, как будто родились с ними.

Когда солнце коснулось горизонта, Гебре-Эгзиабхер снова собрал всех. — Завтра на рассвете уходим. Оставляем пост из пяти человек. Остальные — по двое, по трое, по пятеро — разносим оружие по тайникам. Каждый десяток знает свой маршрут. В назначенное мною время встречаемся у Амба-Сел. Там будет следующая партия — втрое больше этой.

Бырхане спросил:

— А если знак придёт раньше?

— Тогда идём раньше. Главное — быть готовым каждую минуту.

Мэнгэсту встал, поднял «Каркано» над головой.

— Мы готовы уже сегодня.

Гебре-Эгзиабхер кивнул.

Кто-то из молодых тихо спросил:

— А когда мы выступим так, чтобы услышала вся страна?

Гебре-Эгзиабхер посмотрел на запад, где уже темнело.

— Скоро. Очень скоро.

Ночь опустилась быстро. Костры потушили до углей. Люди легли рядом с оружием — кто положил винтовку под голову, кто обнял пулемёт. Ветер нёс запах можжевельника, кофе и свежей смазки.

Далеко внизу, в Аддис-Абебе, майор Иларио Треккани завершал очередной допрос и не знал, что высоко в горах пятьдесят два человека уже спят, обняв его же винтовки, и ждут только трёх костров над Дэбрэ-Дамо, чтобы начать воевать по-настоящему.