10 июля 1937 года, суббота. Виланово, имение Станислава Лубенского.

Начало июля 1937 года в Варшаве выдалось особенно знойным, с температурами, которые заставляли даже самых стойких жителей искать убежища в тенистых парках или в прохладных кафе. Солнце неумолимо жгло асфальт на Краковском Предместье, превращая его в липкую массу, а воздух был густым, смешанным с пылью и запахами цветущих лип. Рябинин проводил дни в своей конторе на Новом Святе, подписывая контракты на поставки хлопка из Судана и шерсти из Австралии, а вечера — в клубах или у знакомых, где хотя бы вентиляторы приносили какое-то облегчение.

В среду, седьмого июля, когда он вернулся с обеда в «Европейском» около трёх часов дня, портье отеля «Бристоль», пан Здислав, как всегда безупречный в чёрном фраке несмотря на жару, протянул ему толстый конверт кремового цвета с оттиснутым гербом князей Ойржицких — серебряный орёл с короной над щитом, разделённым на четыре поля.

— Пан Рейнольдс, вам лично, — сказал портье с лёгким поклоном. — Курьер от полковника Хоэнлоэ-Ойржицкого. Сказал, что ответ не требуется, но если нужно, я могу отправить телеграмму.

Рябинин кивнул, взял конверт и поднялся в номер. Бумага была плотной, с водяными знаками, а внутри лежала карточка с золотым обрезом и текст, написанный от руки чернилами цвета сепии:

«Дорогой Виктор! В субботу, 10 июля, прошу Вас оказать мне честь и составить компанию в загородном имении моего старого друга Станислава Лубенского в Виланове под Варшавой. Поезд „Люкс-Торпедо“ № 7 отправляется с Центрального вокзала в 11:17, вагон-салон № 3, отдельное купе забронировано на ваше имя. Будет несколько друзей, хорошая кухня, бильярд и, разумеется, карты. Форма одежды — летняя, неофициальная. С нетерпением жду встречи. Ваш Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий p.s. Если предпочитаете ехать своей машиной — дорога через берёзовую аллею, но поезд удобнее: в вагоне-ресторане уже всё приготовлено для комфорта».

Рябинин улыбнулся и положил карточку на столик у окна. Полковник умел приглашать так, что отказаться было невозможно — это было частью его шарма.

В субботу, ровно в одиннадцать часов утра, Рябинин вышел из «Бристоля» в самом лёгком своём костюме: полотняном, цвета слоновой кости, сшитом в Савиле Роу по мерке ещё в прошлом году в Лондоне, белая рубашка с мягким отложным воротником, расстёгнутым на две пуговицы для облегчения жары, тёмно-синий платок в нагрудном кармане вместо галстука, коричневые туфли-дерби ручной работы на каучуковой подошве и панама с тёмно-синей лентой. В руках он нёс только небольшой саквояж из мягкой телячьей кожи с инициалами V. R. и тонкую трость из ротанга с серебряным набалдашником в форме головы борзой — подарок от одного манчестерского предпринимателя.

Такси «Шевроле» 1936 года модели довезло его до Центрального вокзала за двенадцать минут. Перрон № 1 был полон: там были семьи, уезжающие на воды в Крыницу или Закопане, офицеры, дамы в светлых платьях и огромных соломенных шляпах с вуалью. Поезд «Люкс-Торпедо» стоял под парами: синие вагоны с серебряной полосой по борту, обтекаемой формы, на каждом вагоне был изображён гордый белый орёл Польских железных дорог.

Полковник Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий ждал у третьего вагона-салона в лёгком тропическом кителе, белых брюках и белых замшевых туфлях. Панама была сдвинута чуть на затылок, в руках — лёгкая ротанговая трость.

— Виктор! Рад вас видеть в добром здравии и в отличном настроении! — он крепко пожал руку и хлопнул по плечу. — Жара адская, но в вагоне прохладно, кондиционер работает, и стол в ресторане уже накрыт. Прошу.

— Богуслав, добрый день. Спасибо за приглашение — я с нетерпением ждал. Что за компания будет сегодня? — спросил Рябинин, входя в вагон.

— О, будет весело. Министр Квятковский уже внутри, читает газету. Банкир Вольский дремлет, граф Потоцкий обсуждает что-то с генералами. Всего в нашем вагоне шесть человек, но в имении соберётся больше тридцати — это предприниматели, политики, военные. Станислав любит собирать интересных людей.

Вагон-салон был роскошен: обшитый светлым орехом, сиденья из тёмно-зелёной кожи, на маленьких столиках — вазы с свежими белыми розами, а в воздухе витал лёгкий аромат лаванды от освежителей. Купе Рябинина оказалось отдельным: в нём было два мягких кресла, столик из красного дерева, мини-бар с бутылкой «Мушины» в серебряном ведёрке и тарелка с канапе — копчёный угорь, паштет с трюфелем и икра.

Как только поезд тронулся, официант начал настоящую сервировку. Белоснежная скатерть, серебро с монограммой PKP (Polskie Koleje Państwowe), хрусталь из завода «Юзефіна».

На аперитив подали шампанское «Мумм Кордон Руж» 1928 года, холодное «Токай Асу» 5 путтоней 1931 года и коктейль «Лубенский» в высоких стаканах с веточкой мяты и ломтиком лайма.

— Что будете пить, пан Виктор? — спросил официант.

— Коктейль, пожалуйста, — ответил Рябинин.

— А вы, пан полковник?

— Шампанское, — сказал Богуслав. — И принесите закуски.

Закуски выстроились в четыре яруса на серебряном подносе:

Первый ярус: тончайшие ломтики копчёного угря на бородинском хлебе с тёртым хреном, лосось гравлакс с укропом и лимоном, ветчина прошутто из-под Кракова, нарезанная так тонко, что просвечивала на свету.

Второй ярус: паштеты — гусиный с трюфелем и фисташками, заячий с можжевеловыми ягодами, утиный с апельсиновой коркой.

Третий ярус: икра осетровая, севрюжья, паюсная и белужья в серебряных вазочках на колотом льду, рядом стопка блинов, мисочка сметаны, мелко нарубленный красный лук и варёное яйцо.

Четвёртый ярус: раковые шейки в прозрачном желе с укропом, маринованные белые грибы с луком Остапа, опята и лисички в масле, артишоки, молодая спаржа в оливковом масле, оливки из Калабрии, фаршированные миндалём.

Рябинин взял блин с белужьей икрой и коктейль, полковник — ветчину и шампанское.

— Ну как, Виктор, хлопок из Судана уже пришёл? — спросил Вольский, открывая глаза.

— Пришёл, длинноволокнистый, первый сорт. Качество отличное, без примесей. Если интересно, могу оставить образцы в имении — у меня в саквояже несколько мотков.

— Оставьте, обязательно. У меня новые ткацкие станки в Лодзи запускаются в сентябре, как раз нужен хороший материал для пробных партий. А сколько стоит тонна?

— Двадцать пять тысяч злотых за тонну, но для вас могу сделать скидку — скажем, двадцать три, если берёте сразу пятьдесят.

— Договорились, — улыбнулся Вольский. — Обсудим детали за картами.

Через полчаса подали горячее: холодный борщ в серебряных чашках с ушками и сметаной, жареную форель с миндалём, лимоном и каперсами, телячью вырезку под соусом из белых грибов с картофельным пюре и молодой спаржей, на десерт — клубнику со сливками, мятой и сахарной пудрой.

— Скажите, пан Виктор, — начал Квятковский, отрезая кусок форели, — правда, что в Англии Иден стал вместо Болдуина, перепрыгнув через голову Чемберлена?

— Правда. Чемберлен не стал претендовать на должность, хотя был главным фаворитом, он ушёл официально «по состоянию здоровья», но все знают — это из-за поддержки политики умиротворения, слабости перед Герингом ему не простили.

— Хороший знак, — кивнул полковник. — Иден жёстче, он понимает, что с Герингом нужно говорить с позиции силы, а не договариваться.

— Он видит, что Геринг строит самолёты и танки тысячами, и если не остановить его сейчас, то будет поздно, — добавил Рябинин.

— Именно, — сказал Квятковский. — Поэтому мы и строим Центральный промышленный район. В Сталовой Воле заводы растут как грибы после дождя. Через два года у нас будет своя тяжёлая промышленность, свои танки, свои самолёты, которые будут лучше немецких «Мессершмиттов».

— А флот? — спросил граф Потоцкий, наливая себе «Токай».

— Три эсминца уже на стапелях в Гдыне: «Гром», «Блыскавица» и «Вихрь». Подводные лодки «Ожел», «Сэмп» и «Рысь» заказали в Швеции. К сороковому году будем иметь флот, который сможет защитить Балтику.

— А британцы помогут? — спросил один из генералов.

— Обязательно, — ответил Рябинин. — Иден не Болдуин или Чемберлен, он не будет сидеть сложа руки. У нас уже переговоры идут о поставках оружия и кредитах.

Разговор продолжался весь путь: о политике, о экономике, о новых заводах в Жешуве и Мелеце, о том, как Польша становится промышленной державой.

В 13:03 поезд мягко остановился на маленькой платформе с табличкой «Виланово-палас». На перроне стояли два автомобиля: открытый вишнёвый «Хорьх-830» с откидным верхом и чёрный «Мерседес-540К» кабриолет. Шофёры в серых ливреях с галунами отдали честь.

— Садимся в «Хорьх», — сказал полковник. — До имения семь минут по аллее.

Дорога вела через берёзовую аллею, где деревья создавали приятную тень, потом через маленький мостик над прудом, и вот перед ними открылось имение.

Дворец Лубенских стоял на небольшом возвышении, белоснежный, с портиком из шести колонн ионического ордера, широкой террасой, выходящей на юг к пруду. По бокам стояли два симметричных флигеля, соединённые открытыми галереями с арками, увитыми плющом. Перед главным входом был круглый фонтан с бронзовым Нептуном на дельфинах, вода била на три метра вверх и переливалась на солнце всеми цветами радуги. Вокруг фонтана были клумбы с белыми, алыми и чайными розами, гортензиями, лилиями, петуниями и даже экзотическими орхидеями из оранжереи. По бокам — две огромные вазы с пальмами, привезёнными из Италии. За домом парк в английском стиле спускался террасами к большому пруду, где плавали белые и чёрные лебеди, а на берегу стояли павильоны для чаепитий. Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы, цветущих лип, горячей сосновой смолы и лёгким ароматом свежести от пруда.

На подъездной аллее уже стояло не меньше тридцати пяти автомобилей: три «Роллс-Ройса Фантом III» с блестящими хромированными бамперами, два «Паккарда» в чёрном и серебряном цветах, «Испано-Сюиза» с открытым кузовом, «Делаж» с кузовом от Фигони и Фалаши, огромный «Майбах-Цеппелин» и множество «Фиатов-518» и французских «Ситроенов».

Их встретил сам хозяин — Станислав Лубенский, высокий, чуть сутулый мужчина лет шестидесяти, в белом полотняном костюме с отложным воротником, соломенной шляпе «панама монтекристи» и с тростью с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. За ним шли два лакея в ливреях цвета бордо с золотыми галунами.

— Богуслав, старый бандит! — Лубенский широко улыбнулся и обнял полковника. — Наконец-то! А это и есть наш манчестерский лев, пан Виктор Рейнольдс? Добро пожаловать в мой скромный дом! Полковник столько о вас рассказывал — о тех двух десятках за вечер, — что я уже начал думать, что это миф.

— Пан Станислав, благодарю за приглашение. Полковник преувеличивает, но сегодня я постараюсь не подвести, — ответил Рябинин, пожимая руку.

— Прошу, прошу на террасу, аперитив уже подан. Гости собираются, и воздух там свежее, вид на пруд прекрасный.

Внутри дворец поражал размахом и вкусом. Холл был двухсветным, с мраморной лестницей, балюстрадой из кованого железа в стиле барокко, огромной хрустальной люстрой на сто восемьдесят свечей (иногда включали только бра из муранского стекла), на стенах висели портреты предков в позолоченных рамах — гусары, уланы, магнаты в контушах и жупанах, гобелены фламандской работы XVII века с сценами охоты, фарфор Мейсена и Севра в нишах, китайские вазы эпохи Цяньлун на пьедесталах. Полы были из наборного паркета в стиле «версаль», отполированным до блеска.

Гостей было около тридцати восьми мужчин и четыре дамы. Среди мужчин Рябинин сразу узнал по фотографиям в газетах министра промышленности и торговли Эугениуша Квятковского в кремовом полотняном костюме с открытым воротом, генерала Станислава Бурак-Гостковского в светло-сером полотне с белыми туфлями, владельца сталелитейных заводов «Гута Покой» Казимежа Понятовского в бежевом костюме, банкира Леона Вольского в белом с коричневыми мокасинами, графа Адама Замойского в светло-сером с панамой, директора Центрального промышленного района Тадеуша Гофмана в кремовом, посланника Бека (брата министра иностранных дел) в белом и ещё многих известных фамилий — промышленников, политиков, военных в штатском.

Все были в лёгких летних костюмах: белых, кремовых, бежевых, светло-серых, из полотна или тропической шерсти, без подкладки, с расстёгнутыми воротниками. Галстуки носили только самые пожилые гости — бордовые или синие в полоску. На ногах — белые туфли, коричневые мокасины или даже сандалии из мягкой кожи. Дамы — в лёгких платьях из шифона и органди пастельных тонов — розового, голубого, кремового, с широкими полями шляп, украшенных цветами или перьями, и лёгкими перчатками до локтя.

Аперитив подавали на большой террасе с видом на пруд и парк. Длинный стол под белым маркизом был уставлен ведёрками со льдом, в которых стояли бутылки шампанского «Круг» 1926 года и «Вдова Клико» 1928 года, белого «Токай Асу» 5 путтоней, кувшинами с коктейлем «Лубенский», минеральной водой «Крыница-Здруй» и «Мушина».

Закуски были расставлены в три яруса на серебряных подносах.

Рябинин взял коктейль и пару раковых шеек, полковник — шампанское и ветчину.

Разговоры сразу закипели.

— Пан Виктор, вы действительно дважды за вечер взяли по десять? — спросил Квятковский, подходя с бокалом шампанского.

— Да, пан министр, но это было везение — колода легла идеально.

— Везение? — рассмеялся Лубенский. — Богуслав сказал, что вы играете, как будто родились с колодой карт. Сегодня проверим.

— А скажите, как в Англии относятся к полякам? — спросил генерал Бурак-Гостковский.

— Очень хорошо. В Манчестере целые кварталы польских текстильщиков. И все говорят: поляки — это сила, если что, они дадут немцам по зубам.

— Хорошие слова, — кивнул генерал. — А Иден поможет, если Геринг полезет?

— Иден не Болдуин или Чемберлен, он поймёт, что надо делать.

Обед начался в четыре часа в большом столовом зале с видом на пруд. Стол был на сорок два прибора, со скатертью бельгийского льна с вышитыми монограммами «SL», серебром Хеннеберга, хрусталём «Баккара» и «Сен-Луи», фарфором из Лиможа с золотой каймой. Меню было отпечатано золотом на французском.

За обедом разговоры не смолкали: о политике, о новых заводах, о лошадях, о женщинах.

После обеда мужчины перешли в курительную комнату с тремя бильярдными столами: два русских двенадцатифутовых «пирамид» фабрики «Шульц» и один английский снукерный «Райли».

Играли в русскую пирамиду. Ставки были символические — по 100 злотых за партию.

Первая партия была с хозяином, «Свободная пирамида» до 100 очков.

Лубенский начал уверенно: первый шар — свой в середину, второй — чужой с борта, серия дошла до тринадцати шаров, с несколькими дуплетами и триплетами.

— Неплохо, Станислав, — сказал полковник. — Но смотрите, что сделает Виктор.

Лубенский промахнулся на сложном отыгрыше.

Рябинин подошёл, провёл мелом по наклейке, прицелился. Первый удар — свой в угол чисто. Второй — чужой с двух бортов. Третий — свой с трёх бортов. Четвёртый — чужой дуплетом. Пятый — свой триплетом. Серия дошла до тридцати одного шара, с карамболями и сложными отражениями. За столом аплодировали.

— 100:67! — объявил маркёр. — Пан Рейнольдс выигрывает.

— Браво! — воскликнул Лубенский. — Это искусство!

Вторая партия — с Казимежем Понятовским, «Динамичная пирамида» до 8.

Понятовский начал: первый шар — свой, второй — чужой, серия до трёх.

— Ваша очередь, пан Виктор, — сказал он.

Рябинин забил восемнадцать шаров подряд: свой в угол, чужой с борта, свой дуплетом, чужой триплетом, и так далее, с точными отыгрышами и карамболями.

— 8:3! — крикнул полковник. — Вы непобедимы!

Третья партия — с генералом Бурак-Гостковским, «Комбинированная пирамида».

Генерал начал жёстко: серия в двадцать два шара, с невероятной точностью ударов.

— Посмотрим, — сказал он.

Промах на отыгрыше.

Рябинин — тридцать семь шаров подряд, включая карамболь с пяти бортов, дуплеты и точные позиции.

— 71:39! — объявил маркёр.

— Я впечатлён, — сказал генерал. — Это уровень чемпиона.

Четвёртая партия была с министром Квятковским, снукер, лучшая из пяти фреймов.

Первый фрейм: Рябинин начал брейком в 64 очка — красный, чёрный, красный, синий, красный, розовый, и так далее, с точными позициями. Итог 92:18.

— Неплохо, — сказал Квятковский.

Второй фрейм: брейк 89 очков, 117:4.

Третий фрейм: полный клиренс 105:0.

— Я сдаюсь, — рассмеялся министр. — Вы меня разгромили.

После бильярда все перешли в карточный зал. Там был огромный овальный стол на двадцать четыре человека, с зелёным сукном, новые колоды «Piatnik» и «Modiano», фишки из слоновой кости и перламутра.

Играли в «тысячу» по классическим польским правилам, четыре стола по четыре человека.

Рябинин сел за первый стол с полковником, Лубенским и Квятковским.

Первая партия. Раздаёт Лубенский.

Рябинину: туз-король-дама-валет-десятка пик, туз-король-десятка треф, король-дама червей, туз бубен. Болт на руках.

— Господа, болт. 200, — говорит он.

— Ого! — восклицает Квятковский. — Уже с первой раздачи?

— 210, — отвечает Лубенский.

— Пас, — говорит полковник.

— 220, — спокойно Рябинин.

Прикуп: дама пик и десятка треф. Итого 250.

— Играю, — объявляет он.

Разложил карты. Первый ход — туз треф, все сносят мелочь. Второй — король треф, чисто. Третий — дама треф, чисто. Четвёртый — валет треф, чисто. Пятый — десятка треф, чисто. Шестой — туз пик, чисто. Седьмой — король пик, чисто. И так все десять взяток.

— 1000 в гору! 880 за игру плюс 120 за болт! — объявляет полковник. — Виктор, вы в форме!

Вторая партия. Раздаёт полковник.

Рябинину приходят шесть тузов и марьяжи в бубнах, трефах и червах.

— 320, — говорит он.

— Вы серьёзно? — спрашивает Лубенский. — Это же золотой кон намечается.

— Пас, — говорит Квятковский.

Прикуп — ещё марьяж в пиках. Золотой кон на 400.

— 1600 себе, господа, — улыбается Рябинин. — Готовьте минусы.

Ходы: берёт все взятки чисто, объявляя марьяжи по ходу.

Третья партия. Рябинин раздаёт. Карты средние: ни марьяжей, ни болта.

Квятковский заказывает 170.

— Вист, — говорит Рябинин.

— Вист, — повторяют другие.

Квятковский падает на шесть взяток — Рябинин мастерски сносит козыря и заставляет падать.

— 360 в гору за висты и ремизы, — подводит итог полковник.

Четвёртая партия. Раздаёт Квятковский.

Рябинину приходят четыре марьяжа и семь тузов.

— 120, — говорит он тихо.

— 130, — Лубенский.

— 140, — Рябинин.

Прикуп — пятый марьяж.

— На прикупе, господа. 460 очков.

Берёт все, объявляя марьяжи.

Пятая партия — джентльменская, без записи.

Рябинину — семь тузов и марьяж в козырях.

— Мизер в открытую, — объявляет он.

— Вист! — кричит Лубенский.

— Вист! — повторяют все.

Рябинин отыгрывает без единой взятки, сбрасывая мелочь и заставляя соперников брать.

— Я в шоке, — говорит Лубенский. — Это магия!

После карт подали поздний ужин на террасе: холодную телятину с соусом тартар, салат из раков с майонезом, клубнику с шампанским, сыры и фрукты.

Когда все расселись с коньяком и сигарами, полковник поднял бокал:

— Господа, я рад, что вы, англичане, с нами. Хорошо, что есть такие союзники.

— Богуслав, поляков в Англии очень любят, — ответил Рябинин. — В Манчестере целые кварталы, где говорят по-польски, и все уверены, что поляки — очень близкий нам по духу народ.

— Англичане — прекрасная нация, — кивнул полковник. — И новости хорошие: Геринг сдал назад, Данциг он отложил до весны или дальше.

— Почему? — спросил Рябинин.

— Это просто слухи, но надёжные. Говорят, что некоторые британцы в постоянном контакте с немцами, не только Иден, но и другие влиятельные люди.

— Я мало смыслю в политике, но если так — значит, есть причины, — сказал Рябинин.

— Причины есть, — кивнул полковник. — Британцы давят, и Геринг понимает, что против Англии ему не выиграть.

— Главное — время работает на нас, — добавил Лубенский. — Мы строим Центральный промышленный район, заводы в Сталовой Воле, Жешуве, Мелеце. Через два года у нас будет своя сталь, танки, самолёты.

— И флот, — сказал Квятковский.

Разговор перетёк на еду: Лубенский вспомнил улиток в Париже у «Максима» в 1913 году, полковник — осетрину в Женеве в 1920-м, Рябинин — угря в желе в «Савое» в Лондоне.

— А женщины? — подмигнул Понятовский. — В Варшаве женщины лучшие в Европе.

— В Манчестере тоже ничего, — улыбнулся Рябинин. — Но варшавские дамы — это поэзия.

— А лошадьми интересуетесь? — спросил Замойский. — У меня в конюшне чистокровные арабы, на скачках в Служевеце берут призы.

— Интересуюсь, но не так хорошо разбираюсь в них, как в картах, — ответил Рябинин.

Разговоры длились до ночи: о политике, о еде, о женщинах, о лошадях, о новых машинах, о планах на лето.

Когда часы на башне пробили полночь, Рябинин поднялся попрощаться. Полковник проводил его до машины.

— Виктор, если что-то понадобится, звоните в любое время. Вы теперь не просто гость — вы наш друг.

— Спасибо, Богуслав. И помните: если Геринг на вас полезет, Англия встанет рядом с вами.

«Хорьх» мягко тронулся по берёзовой аллее. В кармане лежала записка, которую Лубенский незаметно вложил ему в руку: «В случае чего — ищите меня в Сталовой Воле».

Рябинин откинулся на сиденье и улыбнулся. В его варшавской колоде появилась ещё одна козырная карта. И на этот раз — настоящий туз.