20 октября 1937 года, Лондон.

Джеймс Уинтер остался в кабинете последним. Когда за дверью стихли шаги ночного уборщика, он запер дверь на ключ и только тогда включил настольную лампу. Жёлтый свет упал на стол узким конусом, оставляя остальную комнату в полумраке. За окном дождь шёл уже третий день — не ливень, а равномерная, утомительная морось, от которой асфальт на Бейкер-стрит блестел чёрным лаком, а фонари отражались в лужах длинными размытыми полосами. В здании было тихо. Только где-то внизу, на первом этаже, тикали настенные часы да изредка поскрипывали старые половицы.

Он не собирался никому звонить — ни Алану Фицрою, ни кому-либо из тех, с кем иногда обменивался короткими фразами в коридоре. Любое упоминание имени «Кассио Арборе» — даже в самой невинной форме — могло сразу же его подставить. Поэтому Джеймс решил действовать один. Только он, картотека, собственная память и та маленькая записная книжка, которую носил во внутреннем кармане пиджака.

Сначала он подошёл к большому стальному шкафу в углу комнаты. Шкаф был выкрашен в тёмно-зелёный цвет, на дверцах — две круглые ручки и замок, который открывался одним из трёх ключей, висевших у него на цепочке. Он повернул ключ, потянул дверцу. Внутри стояли плотные ряды папок, разделённых алюминиевыми пластинами с буквами. Он начал с самого верхнего ящика — «Абиссиния. Активные операции. 1937».

Папки были тяжёлыми, потому что в каждую подшивались не только машинописные листы, но и фотографии, телеграммы на тонкой бумаге, иногда даже части карт, вырванные из больших атласов. Он вытащил первую — «Группа июня. Геологическая экспедиция Британского музея». Листал медленно, задерживаясь на каждой фотографии. Четверо мужчин и одна женщина. Всех он знал лично: доктор Ричард Хейл — пятьдесят два года, седой, ростом едва достаёт до плеча Джеймса; его ассистент Мартин Кроуфорд — коренастый, с рыжеватой бородкой; остальные трое — молодые, но ни один не соответствовал описанию. Никто из них не походил. Он закрыл папку, поставил на место.

Следующая — «Группа июля. Красный Крест, Дыре-Дауа и Гора». Здесь было меньше людей, всего трое: двое врачей и медсестра. Фотографии делались в студии на Стрэнде — все трое в белых халатах, серьёзные лица. Опять ничего похожего. Джеймс почувствовал, как в груди медленно нарастает раздражение — не на кого-то конкретного, а на саму ситуацию. Он знал, что должен найти хотя бы намёк. Но пока — ничего.

Он перешёл к следующему ящику — «Резервные кандидаты. 1936–1937». Здесь хранились досье тех, кого рассматривали, но в итоге отложили: иногда по причине возраста, иногда по состоянию здоровья, иногда просто потому, что человек отказывался в последний момент. Он вытащил всю стопку — их оказалось двадцать семь штук. Разложил по столу в три ряда, как карты в пасьянсе. Начал с первой. Фотография приклеена в левом верхнем углу, ниже — анкетные данные, заполненные аккуратным почерком секретарши Кроу.

Первый кандидат — Джонатан Пирс, тридцать четыре года, бывший офицер суданской полиции. Высокий, волосы тёмные, почти чёрные, но черты лица не те. Отпал. Второй — Генри Лоуренс, двадцать девять лет, специалист по эфиопским языкам из Оксфорда. Рост средний, волосы русые. К тому же он носил очки в толстой оправе и говорил по-амхарски с заметным акцентом. Не подходил. Третий, четвёртый, пятый… Джеймс листал внимательно. Каждый раз, увидев тёмные волосы на фотографии, он задерживал дыхание на секунду. Ни один не имел вымышленного имени Кассио Арборе и не подходил по описанию.

Через полтора часа на столе лежала пустая стопка. Он аккуратно вернул все досье на место, закрыл ящик. Остался ещё один — самый нижний, «Неактивные и отозванные». Там было меньше файлов, но каждый из них мог таить сюрприз. Он вытащил их все — одиннадцать папок. Открыл первую. Имя: Эдвард Ллойд. Ллойд был выше по описанию, чем Арборе, и не выглядел итальянцем — типичное британское лицо, только волосы тёмные. Статус: предположительно провален, связь потеряна с марта. Джеймс закрыл папку.

Следующая — женщина, Элис Форрестер. Журналистка, прикрытие «Таймс». Тридцать один год, рост небольшой, волосы короткие, каштановые. Отпала. Дальше — священник из миссии в Гондэре, пожилой, с седой бородой. Дальше — инженер, специалист по дорогам, присланный из Кении. И так далее. Ничего. Совсем ничего.

Он сел за стол, потёр виски. В комнате стало душно. Джеймс встал, подошёл к окну, приоткрыл форточку. Холодный воздух ворвался внутрь вместе с запахом далёкого дыма от угольных печей. Он постоял так минуту, потом вернулся к столу.

Теперь оставалась последняя возможность — его собственная записная книжка. Он достал её из внутреннего кармана. Книжка была маленькой, чуть больше ладони, в тёмно-зелёной кожаной обложке без каких-либо надписей. Страницы заполнялись не по датам, а по темам. Он перелистал до раздела «Абиссиния — внедрённые». Там были короткие записи, сделанные карандашом, иногда зашифрованные собственным простым кодом — заменой букв на следующие по алфавиту.

Он читал медленно, строка за строкой.

«Хейл — Аксум, июнь 37. Координаты: 14.07 N, 38.45 E. Связь через Харэр, позывной Геолог».

«Форрестер — Джибути, июль. Покрытие: пресса. Последний контакт 12.09.37».

«Группа сентября — Лалибэла. Археологи Оксфорд. Трое. Имена: Уилсон, Браун, Маккензи. Все седые, возраст 48+».

Ничего нового. Ни одного намёка на загадочного итальянца.

Он перевернул страницу. Там начинался раздел «Подозрительные». Здесь он записывал всё, что приходило из других источников: перехваченные телеграммы, слухи, сообщения, которые доходили до него косвенно. Последняя запись была от 18 октября:

«К. Арборе. Подтвердить. Аддис. Итальянец?».

Под ней — его собственная приписка, сделанная сегодня утром:

«Проверить все списки. Без внешних запросов».

Он закрыл книжку, убрал в карман. Теперь нужно было принять решение. Он должен был ответить Центру, но что он мог сказать? Он так ничего и не нашёл.

Он решил записать всё на бумаге — так он делал всегда, когда над чем-то долго думал. Взял чистый лист, ручку и начал писать. Почерк был ровный, печатными буквами.

'1. Полная проверка активных списков Абиссинии (январь–октябрь 1937). Имя Кассио Арборе отсутствует. Описание не совпадает ни с одним известным агентом или кандидатом. 2. Проверка резервных и отозванных досье. Результат отрицательный. 3. Видимые циркуляры по параллельным операциям (Кол. отд., Форин-офис) не содержат упоминаний о подобном лице.

Возможные объяснения: — Прямое внедрение из Центра, минуя лондонскую резидентуру (наиболее вероятный вариант при высоком риске). — Активация «спящего» или одноразового контакта без внесения в постоянные реестры. — Ошибка идентификации со стороны SIM или дезинформация с их стороны. — Третья сторона (французская резидентура Джибути, бельгийские контакты, местный независимый элемент).

Рекомендации для себя: — Если субъект наш — просьба подтвердить для координации и избежания случайных пересечений. — Если нет — продолжить пассивный мониторинг через каирские и аденские источники. Готов к дальнейшим указаниям'.

Он перечитал текст трижды. Потом сложил лист вчетверо, поджёг уголок спичкой и держал над пепельницей, пока бумага не превратилась в лёгкий серый пепел. Затем размешал его кончиком ручки и высыпал в мусорную корзину под столом. Завтра утром уборщица вынесет всё вместе с окурками и обрывками черновиков.

Джеймс выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Он надел пальто, шляпу, перчатки. Перед уходом ещё раз проверил шкаф — все ящики закрыты, ключи в кармане. Дверь кабинета он запер и проверил дважды.

Спускался по лестнице пешком. На первом этаже дежурный — пожилой мужчина по имени Берт — кивнул ему молча. Джеймс вышел на улицу. Дождь усилился. Капли стекали по полям шляпы, попадали за воротник. Он поднял голову, вдохнул холодный воздух. Лондон был мокрым, тихим, равнодушным.

Он пошёл пешком. По дороге не оглядывался. Никто не следил. Никто и не должен был следить. Но ощущение, что где-то в Аддис-Абебе, под другим небом, ходит человек, которого Центр называет своим, а он, Джеймс, не знает даже в лицо, — это ощущение не отпускало.

Дома он вошёл тихо. Элизабет спала, Томас посапывал в своей комнате. Джеймс разделся бесшумно, чтобы никого не разбудить, лёг в постель. Сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра утром снова придёт в офис, снова возьмёт папки, снова будет работать над маршрутами, списками судов, телеграммами из Каира. И никто не узнает, что в глубине его головы живёт одно имя.

Но всё это будет завтра. А сегодня, 20 октября, день закончился. Один день. И одно имя, которое теперь навсегда осталось в его памяти.

* * *

22 октября 1937 года, Москва, Кремль.

Кабинет освещён только настольной лампой с зелёным абажуром и слабым отблеском от камина в углу. Огонь в нём уже почти догорел, оставив несколько красных угольков. Сергей сидел в кресле за столом; перед ним стояла тяжёлая стеклянная пепельница, полная серого пепла, и открытая коробка с трубочным табаком. Трубка лежала рядом, ещё тёплая от предыдущей порции.

Дверь открылась без стука. Павел Анатольевич Судоплатов вошёл в кабинет, остановился у стола и коротко кивнул.

— Товарищ Сталин, добрый день. Разрешите доложить?

— Добрый день, Павел Анатольевич. Присаживайтесь.

Судоплатов положил на край стола тонкую папку и сел в кресло напротив.

Сергей взял трубку, медленно набил её табаком, примял пальцем, чиркнул спичкой, поднёс к мундштуку. Первая затяжка вышла густой, с лёгкой горечью.

— Ну, Павел Анатольевич, начнём с главного. Что происходит в Африке? Итальянцы всё так же ищут своего загадочного Кассио Арборе?

Судоплатов ответил:

— Да, Иосиф Виссарионович, ищут уже несколько недель без остановки. SIM задействовала все свои каналы в Восточной Африке: Аддис-Абеба, Джибути, Массауа, Каир, даже греческие и армянские торговые дома в портах. Проверяют всё, что только возможно. Описание дано очень точное, но ни одного человека, который мог бы сказать: «Я его видел, разговаривал с ним, знаю, где он сейчас». Уже начались внутренние аресты. Три дня назад в Риме взяли майора из колониального департамента — подозревают, что он мог передать информацию англичанам. Но к Арборе это, по-видимому, отношения не имеет. Просто нервозность.

Сергей кивнул, выпустил дым в сторону потолка.

— Нервозность — это хорошо. А что говорят наши люди в Лондоне? Уинтер всё-таки разобрался, кто это такой?

— Джеймс Уинтер провёл полную ревизию всех оперативных списков по Абиссинии за этот год: активные операции, резервные кандидаты, отозванные, даже те, кого рассматривали и забраковали. Имени Кассио Арборе нигде нет. Описание не совпадает ни с одним из их агентов или кандидатов.

Сергей сделал ещё одну затяжку.

— Значит, англичане тоже в потёмках. А немцы? Абвер что-нибудь знает?

— Абвер чист, Иосиф Виссарионович. Наш агент в центральном аппарате проверил все оперативные картотеки по Восточной Африке. Ни одного агента с таким именем, ни одного похожего по приметам. И вообще, начиная с середины сентября, Абвер резко сократил активность в регионе. Всё внимание переключено на другое направление.

— На какое именно направление? — Сергей чуть наклонился вперёд.

— На днях Геринг вызывал Канариса к себе. Суть приказа следующая: начиная с первого ноября Абвер должен сосредоточить основные усилия на Афганистане и северо-западе Британской Индии. Основной упор — на контакты с пуштунскими племенами вдоль линии Дюранда, на организацию каналов контрабанды оружия через Персию, на установление связей с Файзуллой-ханом в Кабуле и несколькими другими влиятельными лидерами. Восточная Африка отходит на третий план. Канарис принял указание без возражений, хотя, по нашим сведениям, для него это стало неожиданностью.

Сергей медленно повернул трубку в пальцах.

— Это интересно. А британцы как реагируют на такое перераспределение немецких интересов?

— Пока очень сдержанно. Они фиксируют появление немецких коммерсантов и специалистов-геологов в Пешаваре, Кветте, в районе Вазиристана. Отмечают рост поставок радиостанций и портативных передатчиков в приграничные районы. Но серьёзных контрмер пока не предпринимают. SIS усилило свою резидентуру в Кабуле всего на две единицы. Ни одной официальной ноты в Берлин, ни одного жёсткого демарша. Видимо, в Лондоне считают, что немцы просто пробуют британскую оборону на прочность, проверяют, насколько она крепка.

Сергей откинулся на спинку кресла, глядя куда-то в сторону.

— Пробуют на прочность… Значит, пока британцы не чувствуют настоящей опасности. Но почувствуют. Когда немцы начнут всерьёз раскачивать племена, когда пойдут первые караваны с оружием, когда в Лондоне поймут, что северо-западная граница Индии может вспыхнуть как пороховая бочка, — вот тогда они начнут искать союзников. И мы будем первыми, к кому они обратятся.

— Вы думаете, они придут к нам с предложением, Иосиф Виссарионович? — спросил Судоплатов, чуть понизив голос.

— Обязательно придут, Павел Анатольевич. Они попробуют справиться сами — не получится. Попробуют надавить на Берлин дипломатически — тоже не получится. Тогда они вспомнят, что у нас есть общие интересы в этом регионе. И что мы можем сделать то, чего они сделать не могут: работать через свои каналы в Афганистане, через Туркестан, через Синьцзян. Они придут. С очень конкретным предложением. И мы будем готовы к этому разговору.

Сергей постучал мундштуком по краю пепельницы, выбивая пепел.

— Сколько у них времени, по-вашему? Когда они поймут, что пора просить помощи?

Судоплатов подумал несколько секунд.

— Если немцы будут действовать теми темпами, которые мы сейчас видим… четыре-шесть месяцев. К весне британцы либо сами начнут играть гораздо жёстче, либо начнут искать партнёров. И мы окажемся в самой выгодной позиции.

— Хорошо. Теперь вернёмся к Арборе. Если это не мы, не SIS и не Абвер… то кто, по-вашему?

Судоплатов развёл руками.

— Три основные версии, товарищ Сталин. Первая — итальянцы сами запустили эту легенду как приманку. Хотят посмотреть, кто из противников клюнет, кто начнёт суетиться. Вторая — кто-то третий: французы из Джибути, бельгийцы. Третья версия — самая неприятная для Муссолини. Внутренний раскол в итальянской системе. Кто-то в Риме или в Аддис-Абебе ведёт свою игру, полностью минуя официальные каналы SIM.

Сергей кивнул.

— Раскол нам был бы очень выгоден. Чем больше хаоса у Муссолини внутри — тем легче нам будет работать. Но пока мы не знаем, кто это такой, лучше исходить из того, что человек существует. И что он может быть опасен для всех нас.

Он посмотрел на Судоплатова прямо.

— Я хочу, чтобы вы лично взяли этот вопрос под контроль.

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович.

— Агентуру в Абиссинии увеличивать не будем. Пусть работают тихо, без лишних движений. Задача — фиксировать, собирать, анализировать. Но ни в коем случае не лезть в эту историю активнее, чем нужно. Если Арборе вдруг появится — докладывать мне немедленно. Если так и останется призраком… будем считать, что это была разовая операция прикрытия.

Судоплатов сделал короткую пометку в маленьком блокноте.

Сергей помолчал, глядя на огонёк спички, пока тот не погас.

— Продолжайте следить, Павел Анатольевич. Но без лишней суеты. Нам сейчас гораздо важнее то, что немцы делают в Афганистане и на северо-западе Индии. Пусть они шевелятся. Пусть британцы начинают нервничать. Чем сильнее они занервничают — тем проще нам будет вести разговор потом. Когда они придут — а они придут, — мы должны быть в положении тех, кто знает больше, чем говорит.

Судоплатов встал.

— Разрешите идти, Иосиф Виссарионович?

— Идите, Павел Анатольевич. И держите меня в курсе. Каждый день.

Судоплатов кивнул и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Сергей остался один. Он подошёл к карте на стене, провёл пальцем от Кабула на юг, через горные перевалы, потом вдоль линии Дюранда. Затем остановил палец на пустом месте — там, где на карте начиналась Британская Индия.

Где-то там, под всеми этими линиями и цветными пятнами, начиналась новая большая игра. Немцы делали первый ход. Британцы пока молчали. А он собирался дождаться момента, когда молчание станет для них невыносимым.

Трубка догорала в руке. Дым поднимался медленно, ровными серыми струями.

За окном шёл обычный московский октябрьский день.