12 января 1938 года. Загородная резиденция рейхсканцлера «Каринхалл», Шорфхайде.

Снег в Шорфхайде лежал особенно густо, ровный, нетронутый, словно кто-то накрыл весь лес огромной белой скатертью. Дорога от Берлина до озера Дольгензее была расчищена лишь наполовину, и длинный кортеж чёрных «Мерседесов» с австрийскими флажками на крыльях двигался медленно, осторожно, оставляя за собой две глубокие колеи. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, покрытые инеем, и редкие дорожные указатели.

Резиденция появилась внезапно — массивное здание в стиле охотничьего замка, с крутыми крышами, башенками, огромными каминными трубами и стенами, облицованными тёмным деревом. Вечерние огни горели во всех окнах первого и второго этажей, а над главным входом висели два огромных фонаря, отбрасывавшие тёплый жёлтый свет на снег. По обе стороны от подъездной аллеи стояли факелы на высоких железных подставках, и пламя бросало длинные тени на сугробы.

Геринг ждал гостей прямо у входа, несмотря на мороз. На нём был длинный тёмно-зелёный плащ с меховым воротником, под которым виднелся белый мундир с золотыми пуговицами. В руках — толстая сигара, от которой поднимался ровный столб синеватого дыма. Рядом с ним стояли два егеря в парадной форме, державшие на поводках крупных датских догов.

Когда Шушниг вышел из машины, Геринг шагнул навстречу, широко разведя руки.

— Курт! Наконец-то! Добро пожаловать в мою маленькую охотничью берлогу! Здесь намного уютнее, чем в этой каменной коробке на Вильгельмштрассе, правда?

Они пожали друг другу руки. Дыхание обоих превращалось в белые облачка. Шушниг отметил, что ладонь рейхсканцлера была горячей и чуть влажной.

Внутри «Каринхалла» царило совсем другое ощущение — тяжёлое, тёплое, почти удушающее от обилия кожи, мехов и горящего дерева. Огромный холл был отделан тёмным дубом, стены увешаны оленьими рогами, медвежьими шкурами, старинными охотничьими ружьями и гобеленами со сценами травли. В центре пылал огромный камин, в котором лежали берёзовые брёвна. Над камином висел портрет самого Геринга в охотничьем костюме, написанный маслом в духе старых фламандских мастеров.

Банкетный зал располагался сразу за холлом. Здесь потолок был ниже, чем в берлинской резиденции, но это только усиливало ощущение уюта и замкнутости. Стены обшиты панелями красного дерева, между ними — витрины с коллекцией старинного оружия и кубков из рога. Длинный стол на сорок персон был накрыт тёмно-зелёной скатертью, расшитой золотыми дубовыми листьями. Над столом висели тяжёлые люстры из оленьих рогов, в которых вместо свечей горели электрические лампы с янтарным светом.

Гости — всего около тридцати человек — рассаживались под звуки небольшого ансамбля: скрипка, виолончель и фортепиано играли спокойные вальсы Штрауса и лёгкие пьесы Легара. Шушнига посадили по правую руку от хозяина. Напротив расположились Гвидо Шмидт и один из адъютантов Геринга — высокий худощавый полковник с орденом «Железного креста» на шее.

Первая подача началась почти сразу.

На столе появились закуски, разложенные на длинных деревянных досках и серебряных подносах: тонкие ломти копчёного оленя с можжевеловой ягодой, маринованные лисички и белые грибы в уксусе с луком-шалотом, маленькие пирожки с гусиной печенью и трюфельной крошкой, копчёный лосось с укропом и лимоном, свежая икра в хрустальных вазочках с блинами размером с ладонь, устрицы из Северного моря, открытые тут же, при гостях, с лимоном и чёрным перцем.

К закускам подавали ледяное мозельское «Бернкастелер Доктор» 1929 года и шампанское «Круг» 1928 года. Геринг сразу взял бокал шампанского и выпил половину залпом.

— За встречу на нейтральной земле! — провозгласил он, поднимая бокал. — Здесь нет ни Берлина, ни Вены — тут только лес, снег и хорошие люди.

Все выпили. Шушниг сделал маленький глоток и поставил бокал.

Геринг ел с аппетитом, громко хваля каждое блюдо. За первые полчаса он осушил три бокала шампанского и два мозельских.

Вторая подача — супы в глубоких фарфоровых супницах с позолоченным гербом: прозрачный бульон из рябчика с профитролями, густой грибной суп из боровиков со сметаной, суп из дикого кабана с красным вином, тимьяном и лесными ягодами.

Геринг выбрал кабана. Он зачерпнул две полные ложки, потом налил себе полный бокал «Шато Латур» 1920 года и выпил его, как воду.

— Курт, попробуй кабана! Это зверь, которого я сам подстрелил в прошлом октябре. Чувствуешь, как пахнет?

Шушниг вежливо взял немного бульона и кивнул.

Третья, главная перемена блюд заняла почти час.

На столе появились огромные блюда: целый жареный кабанчик, фаршированный яблоками, черносливом и каштанами, оленина по-охотничьи — большие куски, тушёные с лесными грибами, можжевельником и красным вином, медвежья лапа, запечённая с чесноком и розмарином, дикий гусь, начинённый яблоками и луком, поданный с красной капустой, лосятина под сливочным соусом с белыми грибами, огромный венский шницель — каждый кусок размером почти с тарелку, в хрустящей панировке.

К мясу поставили целую батарею бутылок: «Шато Лафит» 1918 года, «Шато Марго» 1924 года, «Кортон-Шарлемань» 1926 года, несколько видов рейнского рислинга позднего сбора.

Геринг брал всего понемногу, но порции были щедрыми. Он ел, пил и говорил почти без остановки. За это время он выпил ещё шесть бокалов красного и четыре белого. Его щёки стали малиновыми, глаза заблестели.

Шушниг ограничился одним куском шницеля, кусочком оленины и водой.

Четвёртая подача — десерты — была подана уже ближе к полуночи.

На столе возникли: горячий яблочный штрудель с ванильным соусом, кайзершмаррн с изюмом, сахарной пудрой и сливовым компотом, шоколадный торт с вишнёвым джемом, крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой, мороженое из лесных ягод в вазах из вырезанного льда, пирожные с кремом, эклеры.

Геринг взял по порции каждого.

На боковых столиках расставили спиртное: коньяки «Хеннесси» XO, «Реми Мартен» Louis XIII, «Курвуазье» Наполеон, арманьяк 1904 года, кальвадос 1912 года, «Макаллан» 25-летний, «Гленфиддих» 18-летний, «Двин», ликёры всех цветов и оттенков.

Геринг пил всё подряд. К часу ночи он уже перешёл на «ты» почти со всеми за столом.

Он повернулся к Шушнигу, наклонился ближе.

— Курт… скажи мне честно. Разве мы не братья? Один народ. Один язык. Один лес, в конце концов, — он махнул рукой в сторону окон, за которыми темнел Шорфхайде. — Моцарт, Штраус, Брукнер…

Шушниг кивнул.

— Да, у нас действительно очень много общего.

Геринг налил себе ещё коньяка, потом плеснул немного и в бокал Шушнига.

— Выпей хоть каплю. Это «Хеннесси» 1913 года. Последний год мира. Попробуй — вернёшься в прошлое.

Шушниг поднёс бокал к губам, но едва коснулся.

Геринг понизил голос, почти зашептал:

— Я ведь понимаю твои опасения. Младший брат всегда думает, что старший заберёт у него комнату, игрушки, свободу. Но послушай… я подумал хорошенько. И вот что я решил. Братьям лучше жить в разных квартирах. Отдельных. Своих. Но двери должны быть нараспашку. Захочешь — заходи ко мне на кофе. Я к тебе — на штрудель. Без замков. Без подозрений. Просто жить как братья. Соседи. Друзья.

Он положил тяжёлую руку на плечо австрийского канцлера.

— Я тебе обещаю. Никаких танков. Никаких ультиматумов. Только дружба. Торговля. Общие праздники. Разве это плохо?

Шушниг смотрел прямо перед собой. Внутри он не верил ни одному слову. Слишком свежи были воспоминания о последних месяцах: листовки, митинги, аресты, письма офицерам, грузовики с пропагандой, которые пересекали границу почти каждую ночь. Слишком часто тон Геринга менялся за последние полгода — от угроз к ласке, от обещаний к намёкам.

Но внешне он оставался спокойным.

— Я очень ценю ваши слова, Герман, — сказал он тихо. — И надеюсь, что отношения между нашими странами действительно будут развиваться именно так — на равных, с полным уважением суверенитета.

Геринг поднял бокал.

— За братьев! За Австрию! За Германию! За открытые двери!

Гости поддержали. Бокалы зазвенели. Ансамбль заиграл «Сказки Венского леса».

Геринг выпил ещё один полный бокал. Потом ещё. Потом откинулся на спинку массивного резного стула и довольно выдохнул.

Банкет закончился около трёх часов ночи. Большинство гостей уже разъехались — их увозили обратно в Берлин или размещали в гостевых домиках на территории усадьбы. Геринг всё ещё сидел во главе стола в окружении самых близких. На скатерти валялись пустые бутылки, обглоданные кости, крошки штруделя, пятна вина.

Шушниг встал.

— Благодарю вас за тёплый вечер, Герман. Мне пора. Утром самолёт.

Геринг поднялся — медленно и тяжело. Обнял австрийского канцлера за плечи, прижал к себе на мгновение.

— Езжай, Курт. И помни: двери открыты. Всегда.

Шушниг кивнул. Он вышел в холл, прошёл по длинному коридору, спустился по широкой деревянной лестнице. На улице его ждал автомобиль. Снег всё ещё падал крупными хлопьями.

Когда машина тронулась, он посмотрел назад. Огни «Каринхалла» светились в темноте леса, как огромный фонарь в ночи.

Он знал: за этим вином, за этими улыбками, за этими тостами и объятиями скрывается нечто совсем другое. И это нечто никуда не исчезло. Оно просто ждёт. Терпеливо. Уверенно. Как старый охотник, который знает, что дичь всё равно придёт к нему сама.

Машина свернула на заснеженную дорогу. Фары выхватили из темноты стволы сосен. Шорфхайде спал.

А в большом зале Геринг всё ещё сидел. Один. Перед ним стояла новая бутылка «Луи XIII». Он налил. Выпил. И тихо, почти ласково, произнёс в пустоту:

— Отдельные квартиры… Отдельные квартиры…

Потом коротко, хрипло рассмеялся. И потянулся за следующей сигарой.

* * *

14 января 1938 года. Прага. Градечанская улица, Пражский Град, кабинет президента Чехословакии.

Эдвард Бенеш сидел за массивным письменным столом красного дерева, заваленным папками, картами и несколькими открытыми томами дипломатической переписки. На столе стояла узкая фарфоровая чашка с остывшим кофе и стеклянная пепельница с двумя недокуренными сигаретами. Свет от настольной лампы с зелёным абажуром падал на бумаги неровным пятном, оставляя углы комнаты в полумраке.

Дверь открылась без стука — так входили только люди, которым это позволялось. Вошёл сэр Бэзил Ньютон, посол Соединённого Королевства. На нём был тёмно-синий костюм в тонкую полоску, красный галстук и значок с британским львом в петлице. В руках была тонкая папка.

— Господин президент, — Ньютон слегка наклонил голову. — Благодарю, что нашли время принять меня так скоро.

Бенеш поднялся, обошёл стол и протянул руку.

— Садитесь, сэр Бэзил. Кофе? Или предпочитаете что-нибудь покрепче?

— Кофе вполне подойдёт. Чёрный, без сахара, если можно.

Вскоре помощник президента бесшумно поставил вторую чашку и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Ньютон устроился в кресле напротив. Бенеш вернулся на своё место, сложил руки перед собой и посмотрел прямо на посла.

— Я пригласил вас, потому что ситуация становится всё более… определённой. Судето-немецкая партия Конрада Генлейна открыто получает инструкции из Берлина. Их митинги теперь проводятся под открытыми лозунгами прогерманского содержания. Это уже не просьбы о культурной автономии. Это требование территории. И я хочу знать одну простую вещь: что сделает Британия, если в ближайшие месяцы — или даже недели — Геринг решит, что пришло время взять Судеты силой?

Ньютон поставил чашку на блюдце. Движение получилось аккуратным, почти церемонным.

— Господин президент, вы, разумеется, понимаете, что подобные вопросы требуют осторожности. Я могу вам сообщить следующее. Премьер-министр Иден регулярно общается с рейхсканцлером Герингом — как лично, так и через проверенные каналы. Последний такой разговор состоялся два дня назад. Геринг совершенно определённо заявил, что Германия не планирует военной акции против Чехословакии в обозримом будущем. Более того, он подчеркнул, что любые изменения в статусе Судет должны происходить исключительно путём переговоров и с учётом интересов всех сторон.

Бенеш молчал несколько секунд.

— Конечно. Геринг не стал бы сообщать британскому премьер-министру, что завтра утром собирается отправить танки через Ашский выступ. Это было бы… неразумно. Но давайте представим другую ситуацию. Предположим — чисто гипотетически, — что осенью или следующей весной немецкие войска всё-таки пересекут границу. Что тогда предпримет правительство Его Величества?

Посол Ньютон сделал небольшой глоток кофе.

— Великобритания крайне заинтересована в сохранении мира в Центральной Европе. Мы считаем Чехословакию важным элементом европейского равновесия. Если возникнет прямая угроза её территориальной целостности, правительство Его Величества предпримет все возможные дипломатические и политические меры, чтобы предотвратить агрессию. Мы будем использовать весь имеющийся у нас вес в Лиге Наций, в двусторонних контактах, в прессе. Мы также будем самым серьёзным образом координировать действия с Францией, поскольку у вас с ней существует договор о взаимопомощи. Лондон сделает всё, чтобы подобная опасность не реализовалась.

Бенеш смотрел на посла не мигая.

— «Всё, чтобы опасность не реализовалась», — повторил он тихо, словно пробуя фразу на вкус. — А если она всё-таки реализуется? Если через Судеты пройдут дивизии вермахта? Если Прагу начнут бомбить «Хейнкели»? Что тогда? Будет ли британская армия, флот, авиация участвовать в защите Чехословакии? Будет ли объявлена война Германии?

Ньютон чуть повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты.

— Вопрос войны — это вопрос, который может решить только парламент и кабинет. Но я могу вас заверить: Лондон относится к обязательствам Франции и к безопасности Чехословакии с величайшей серьёзностью. Мы не допустим, чтобы события развивались по самому плохому сценарию. Для этого и существуют дипломатия, переговоры, гарантии великих держав.

Бенеш откинулся на спинку кресла. На его лице не появилось ни тени улыбки.

— Ясно, — произнёс он. — Значит, Британия сделает всё, что в её силах… дипломатическими средствами.

— Именно так, — кивнул Ньютон. — И я надеюсь, что эти средства окажутся достаточными.

Они помолчали. Посол допил кофе, поставил чашку и поднялся.

— Благодарю вас за откровенную беседу, господин президент. Я немедленно передам в Лондон содержание нашего разговора.

— Передайте также, — сказал Бенеш, не вставая, — что Чехословакия рассчитывает не только на слова. Но и на дела. Когда придёт время.

Ньютон снова слегка поклонился.

— Будьте уверены, в Лондоне это понимают.

Он вышел.

В кабинете наступила тишина. Бенеш достал из коробки новую сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. Дым медленно поднимался к потолку.

Через три минуты дверь снова открылась. На этот раз вошёл Яромир Кржиж, один из ближайших помощников президента по внешнеполитическим вопросам. Высокий, худощавый, в строгом сером костюме. На лацкане был маленький значок чехословацкого льва.

— Господин президент?

Бенеш кивнул в сторону кресла, которое только что освободил британский посол.

— Садись, Яромир.

Кржиж сел. Положил руки на колени. Он ждал.

Бенеш сделал ещё одну затяжку, потом положил сигарету в пепельницу.

— Ну и, ты всё слышал? — спросил он. — Каково твоё впечатление?

— Ньютон говорил ровно то, что от него и ожидалось, — ответил Кржиж. — Ни одного конкретного слова. Ни одной цифры. Только «всё в наших силах», «величайшая серьёзность» и «не допустим». Классический британский туман.

Бенеш кивнул.

— А ты как считаешь? На них можно рассчитывать?

Кржиж помолчал, подбирая слова.

— Нет, господин президент. На них нельзя рассчитывать. Они будут говорить красиво. Они будут устраивать совещания. Они будут писать ноты. Они даже могут пригрозить Германии какими-нибудь санкциями. Но когда дело дойдёт до отправки хотя бы одного британского батальона на континент — они начнут искать причины, почему это сейчас нецелесообразно. Французы, возможно, ещё станут колебаться дольше. Но без британцев они тоже не двинутся. А британцы… они будут защищать мир. То есть — статус-кво до тех пор, пока Геринг не начнёт требовать слишком многого. А потом они начнут торговаться. И каждый раз будут отдавать чуть больше, чем обещали в прошлый раз. Главное для них чтобы не было большой войны. Всё остальное — это предмет торга.

Бенеш смотрел на карту Европы, лежавшую на столе. Чёрная линия границы Чехословакии выглядела на ней очень тонкой по сравнению с огромным серым пятном рейха.

— Значит, мы остаёмся одни, — произнёс он.

— Почти одни, — поправил Кржиж. — Есть ещё Франция. Есть договор. Есть армия. Есть укрепления. Есть тридцать пять дивизий в полной готовности. Есть авиация. Есть заводы Шкоды. Есть золото в подвалах Национального банка. И есть население, которое пока ещё верит, что республика будет защищаться.

— Пока ещё верит, — повторил Бенеш. — Хорошая формулировка.

Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку сливовицы и два небольших стакана. Налил по две трети.

— Выпьем за то, чтобы «пока ещё» длилось как можно дольше.

Они чокнулись. Стекло звякнуло.

— А что дальше? — спросил Кржиж после первого глотка.

Бенеш вернулся за стол.

— Дальше мы будем делать то, что делали всегда. Держать армию в состоянии полной боеготовности. Укреплять линию Бенеша. Покупать новейшие самолёты. Давать понять Генлейну, что мы не позволим проводить плебисцит под дулом пистолета. И одновременно улыбаться в Берлине, кланяться в Лондоне, кивать в Париже. Потому что другого выхода нет.

— А если они всё-таки решат?

— Тогда мы будем драться, — ответил Бенеш спокойно.

Он посмотрел на помощника.

— Я не питаю иллюзий, Яромир. Ни по поводу Геринга, ни по поводу Идена. Но я точно знаю одну вещь: если мы сами не будем защищать свою страну, никто за нас этого не сделает. Никто.

Кржиж допил сливовицу и поставил стакан на стол.

— Тогда, господин президент, нам нужно готовиться к самому худшему. И делать это быстро.

Бенеш кивнул.

— Именно. Собери завтра в девять утра совещание с генералами Крейчи и Гусаком. Я хочу видеть полный отчёт: сколько боеприпасов, сколько горючего, сколько исправных орудий, сколько самолётов могут подняться в воздух в течение первых сорока восьми часов. И главное — сколько времени нам понадобится, чтобы мобилизовать все тридцать пять дивизий. Без розовых очков. Без приукрашиваний.

— Будет сделано.

Кржиж поднялся. Уже у двери он обернулся.

— Господин президент… вы верите, что мы можем выстоять?

Бенеш долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на помощника.

— Я верю, что мы обязаны попытаться. Всё остальное — уже не наша забота.

Кржиж кивнул и вышел.

Бенеш остался один. Он снова взял сигарету, закурил, выпустил дым в сторону лампы. Потом потянулся к телефону и попросил соединить его с министром иностранных дел Крофтой.

— Камилл? Это я. Да, прямо сейчас. Нужно обсудить, что мы можем предложить британцам и французам в качестве следующего шага. Что-то такое, за что они могли бы зацепиться… хотя бы на несколько месяцев.

Он положил трубку. В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

Бенеш смотрел на карту ещё долго. Потом взял ручку и начал писать. Это была инструкция генеральному штабу.