19 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь, бывший особняк германского консула.

Особняк стоял в глубине квартала, за высокой кирпичной стеной, увитой уже пожухшим плющом. Главный вход — кованые ворота с монограммой прежнего владельца — теперь был закрыт, использовался только чёрный ход со стороны узкого переулка. Во дворе сохранился старый фонтан с потемневшей бронзовой фигурой цапли, но воду давно отключили. Вместо неё в чаше лежал тонкий слой сухих листьев.

Внутри дом почти не изменился с немецких времён: высокие потолки, дубовый паркет с ромбическим рисунком, тяжёлые портьеры цвета старого бордо, массивные дверные ручки в виде львиных голов. Только теперь повсюду стояли дополнительные сейфы, два телеграфных аппарата и несколько столов, заваленных папками с красными и синими тесёмками.

Чэнь Гофу сидел за письменным столом в большом кабинете на втором этаже. На нём был тёмно-серый костюм-туника, застёгнутый на все пуговицы, воротник плотно прилегал к шее. Перед ним лежала раскрытая коробка с шахматными часами.

Дверь открылась без стука. Вошёл Чэнь Лифу. На нём был такой же костюм, только светлее на два тона, и галстук цвета слоновой кости. В руках была кожаная папка без всяких надписей.

— Добрый вечер, — сказал младший брат, кладя папку на край стола.

— Уже вечер? — Гофу взглянул на настенные часы. — Без двадцати семь. Время идёт быстрее, чем кажется.

Лифу сел в кресло напротив.

— Я только что с совещания в военном совете. Обсуждали распределение американских винтовок. Половина присутствующих спрашивала, когда главнокомандующий лично подпишет приказ. Другая половина просто молчала и смотрела на стол.

Гофу медленно провёл пальцем по краю стола.

— Сколько времени прошло с того утра на дороге?

— Уже сто четыре дня.

— Сто четыре дня, — повторил Гофу. — И за эти сто четыре дня он подписал одиннадцать документов лично. Остальное — через секретариат, или через тебя, или через меня.

Лифу открыл папку, вынул один лист — плотный, с водяным знаком.

— Это телеграмма от нашего человека в Вашингтоне. Датирована вчера. Рузвельт принял окончательное решение о встрече в Белом доме. Июнь. Самая вероятная дата — 12–14 июня. Приглашение адресовано лично Чан Кайши. Формулировка: «президенту Китайской Республики». Ни слова о возможном представителе.

Гофу взял лист, прочитал молча, вернул обратно.

— Значит, они хотят видеть именно его. Живого. Чтобы он приехал и выступил.

— Да. И не одного из нас.

Оба замолчали. В комнате было тихо, только где-то внизу, на первом этаже, ходил слуга и расставлял посуду — слышался лёгкий звон фарфора.

— Он почти не выходит, — продолжил Лифу. — Последний раз его видели на публике восьмого января на награждении группы лётчиков. Побыл пять минут на трибуне. Потом сразу уехал. С тех пор люди видят только фотографии в газетах. Старые. Или постановочные, в кабинете, за столом.

— Люди начинают говорить, — добавил Гофу. — Сначала шепотом. Теперь уже в кулуарах открыто. «Главнокомандующий выздоравливает». «Главнокомандующий занят стратегическим планированием». «Главнокомандующий консультируется с американцами». А на самом деле он сидит в той же резиденции, в той же комнате на втором этаже. И почти никого не принимает.

Лифу наклонился чуть вперёд.

— Я слышал разговор двух генералов из 74-й армии. Один сказал другому буквально следующее: «Если он не может выйти к войскам, то, может, пусть кто-то другой выйдет». И второй не возразил. Просто кивнул.

Гофу откинулся на спинку кресла. Посмотрел на потолок, где сохранилась старая лепнина в виде переплетённых дубовых листьев.

— Мы с тобой знаем, что после покушения изменилось не только его здоровье. Изменилось восприятие. Раньше он был символом. Теперь он стал… простым человеком, который может истечь кровью и умереть. Как любой другой. Это ощущение заразно.

— И японцы это понимают, — вставил Лифу. — Хотя они уже ушли из Маньчжурии, они не торопятся. Ждут. Потому что видят: центр власти в Китае стал… хрупким.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, открыл дверцу. Там стояли бутылки коньяка и несколько графинов с водой. Налил себе полстакана воды. Выпил медленно.

— Если его уберут завтра — или послезавтра, — или через месяц, — сказал он, не оборачиваясь, — страна не должна остаться без фигуры, вокруг которой можно собраться. Мы оба это понимаем.

Лифу кивнул.

— И мы оба знаем, кто должен стать этой фигурой.

Гофу вернулся к столу, но не сел. Остался стоять, опираясь ладонями на столешницу.

— Есть два варианта. Первый: мы ждём. Он либо выходит из тени сам, либо… не выходит. Тогда всё произойдёт стихийно. Кто-то из военных советов выдвинет кандидатуру. Кто-то из провинциальных клик поддержит. Кто-то из Шанхая предложит деньги. И в этой суматохе мы можем оказаться в третьем или четвёртом ряду.

— Второй вариант? — спросил Лифу, хотя прекрасно знал ответ.

— Второй вариант: мы берём ответственность на себя заранее. Не дожидаясь, пока его тело остынет. Пока его не похоронили. Пока не началась борьба за портфели.

Лифу постучал пальцами по папке.

— Конкретно?

— Конкретно — ты летишь в Америку вместо него. В июне. На встречу с Рузвельтом.

Лифу чуть приподнял бровь.

— Это будет выглядеть как узурпация.

— Нет, — возразил Гофу. — Это будет выглядеть как преемственность. Как забота о непрерывности власти. Как исполнение воли главнокомандующего, который пока не может путешествовать по состоянию здоровья. Мы подготовим письмо. Его подпись можно получить. Сейчас он доверяет нам больше, чем кому-либо другому. Особенно после того, как особый отдел арестовал троих из его прежней охраны.

— А если он откажется подписывать?

— Тогда мы сделаем всё без подписи. Объясним американцам сложившуюся ситуацию. Покажем справки. Покажем рентгеновские снимки. Покажем, что он сам просил нас представлять страну на этом этапе. Они поймут. Им нужен партнёр в Китае. Стабильный. Предсказуемый. А не пустое кресло.

Лифу открыл вторую страницу папки.

— Вот список того, что уже подготовлено для встречи. Вопросы, которые Рузвельт наверняка задаст. Список людей в его окружении, с которыми придётся разговаривать. Состав американской делегации. Всё собрано.

Гофу посмотрел на брата.

— Ты уже несколько недель держишь это в голове.

— Да. Приходится.

Гофу вернулся в кресло. Теперь они сидели напротив друг друга.

— Если ты поедешь, — сказал Гофу, — то должен вернуться не с обещаниями, а с контрактами. С кредитами. С обязательствами по поставкам. С публичным признанием, что Чан Кайши — глава государства, а ты — тот, кто сейчас реально управляет. Тогда, когда он… уйдёт, переход будет почти незаметным.

— А если он не уйдёт? — спросил Лифу прямо.

Гофу помолчал.

— Тогда ты всё равно будешь тем, кто встречался с Рузвельтом. Тем, кто привёз деньги и оружие. Тем, кого американцы знают в лицо. Это уже не отнять.

Лифу взял стакан, сделал глоток.

— Есть ещё один момент. Ван Цзинвэй. Его смерть объявили естественной. Но мы оба знаем, что это не так. И покушение на Чана — тоже не случайность. Кто-то начал большую игру. И этот кто-то до сих пор не найден. Если мы сейчас начнём действовать слишком быстро, нас могут заподозрить в попытке устранить конкурентов.

— Могут, — согласился Гофу. — Поэтому действовать нужно очень аккуратно. Сначала заявить о здоровье главнокомандующего. Потом сказать про необходимость представительства. Потом уже появятся результаты твоей поездки. И только потом поднимать вопрос о том, кто должен возглавить страну в новых условиях.

Лифу закрыл папку.

— Когда ты хочешь начать с ним разговор?

— Завтра. Утром. Я попрошу аудиенцию на двенадцать часов. Скажу, что есть важные новости из Шанхая и из Гонконга. Он не откажет.

— А если он спросит прямо: «Вы хотите занять моё место?»

Гофу улыбнулся.

— Тогда я отвечу: «Нет, господин. Мы хотим, чтобы у Китая было будущее. Независимо от того, кто будет стоять во главе в тот или иной момент».

Лифу встал. Подошёл к окну, но не раздвинул портьеры — просто остановился рядом.

— Мы рискуем всем, что строили последние десять лет.

— Мы рискуем не меньше, чем если будем сидеть и ждать, — ответил Гофу. — Ожидание сейчас — это худший из рисков.

Лифу кивнул.

— Тогда завтра в двенадцать. Я буду рядом. На всякий случай.

Он взял папку, но оставил на столе телеграмму из Вашингтона — как напоминание.

— Спокойной ночи, брат.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Гофу остался один. Он взял пустую шахматную доску и поставил рядом с собой. Потом взял чёрного короля из коробки и поставил его в центр поля. Рядом поставил белого ферзя — но не напротив, а чуть сбоку.

После этого он погасил настольную лампу. В комнате стало темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щель между портьерами. Гофу сидел неподвижно ещё минут двадцать. Потом встал и пошёл вниз, в комнату, где уже ждал свежезаваренный чай.

* * *

20 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция главнокомандующего.

Чан Кайши сидел за столом в девять минут десятого утра. На нём был тёмно-синий френч, который он носил уже неделю. Пуговицы на манжетах были застёгнуты, воротник плотно прилегал к шее. Левая рука была в чёрной перчатке — не для красоты, а чтобы никто не видел, как пальцы иногда подрагивают.

На столе перед ним лежали три предмета: вчерашняя сводка особого отдела на двадцать семь страниц, чистый лист бумаги и автоматическая ручка «Паркер», которую ему подарили американцы ещё в тридцать пятом. Ручка не писала уже два месяца — кончик пересох, — но Чан всё равно держал её в правой руке и иногда поворачивал между пальцами.

Дверь открылась в 10:03. Вошёл Хуан Жунтин — сорок два года, десять из них он провёл при Чане в качестве личного секретаря и доверенного лица по особым поручениям. Хуан был невысок, плотен. Сегодня на нём был гражданский костюм серого цвета и очки в тонкой оправе. В руках — тонкая папка из плотной бумаги, перевязанная чёрной тесёмкой.

Он поклонился и остался стоять в трёх шагах от стола.

— Доброе утро, господин главнокомандующий.

Чан кивнул, не поднимая головы от сводки.

— Садись.

Хуан опустился на стул с прямой спинкой. Положил папку себе на колени, но не стал открывать. Ждал.

Молчание продолжалось почти минуту. За окном слышно было, как во дворе кто-то из прислуги переставляет пустые ящики — доносились глухие стуки дерева о камень.

Наконец Чан отложил сводку.

— Говори.

Хуан чуть подался вперёд.

— Люди начинают задавать вопросы. Не в газетах — там всё по-прежнему пишут о вашем стратегическом руководстве и о консультациях с союзниками. Вопросы задают в другом месте. В казармах 88-й и 36-й дивизий. На складах в районе Цзянпу. Среди чиновников среднего звена в министерстве финансов. Даже в чайных домах Сяньлиня, куда ходят офицеры в штатском.

Чан молчал. Только пальцы на мгновение крепче сжали ручку.

— Что именно спрашивают?

— Когда главнокомандующий снова появится перед войсками. Когда он выступит с обращением. Когда проведёт смотр хотя бы одной части здесь, в Нанкине. Некоторые формулируют жёстче: «Если человек не может выйти к народу, то как он будет вести страну в будущее?»

Чан медленно положил ручку на стол.

— Они хотят увидеть меня живым, — произнёс он тихо. — Или убедиться, что я мёртв. Одно из двух.

Хуан кивнул.

— Есть ещё одна категория разговоров. Люди говорят: «После ранения главнокомандующий стал… осторожнее». Это слово употребляют чаще всего. Осторожнее. И дальше следует вывод: осторожность хороша для жизни, но не для управления страной в такие дни.

Чан повернул голову и впервые за всё утро посмотрел прямо на Хуана. Взгляд был спокойный, без видимых эмоций.

— Те, кто стрелял в меня на дороге, именно этого и ждут. Чтобы я вышел. Чтобы я стал доступнее. Чтобы я снова начал ездить по открытым маршрутам, выступать на трибунах, собирать генералов в одном помещении. Они знают: второй раз промахнуться будет труднее. А если я буду сидеть здесь — они не смогут действовать быстро. Им придётся ждать. А ждать им невыгодно.

Хуан открыл рот, но ничего не сказал. Подумал.

— Господин… так не может продолжаться бесконечно.

Чан чуть наклонил голову — жест, который у него означал «продолжай».

— Армия видит отсутствие главнокомандующего. Провинции видят отсутствие указаний, которые шли бы прямо от вас, а не через цепочку секретариата. Каждый день без вашего лица на публике — это день, когда кто-то начинает думать: «А что, если его уже нет?» И чем дольше длится это отсутствие, тем сильнее становится мысль. Сначала она тихая. Потом — смелая. Потом начнут высказывать её публично.

Чан провёл ладонью по краю стола.

— Сколько у нас времени, по-твоему?

Хуан ответил не сразу.

— До конца марта — ещё терпимо. В апреле начнутся открытые разговоры в военных кругах. В мае, если ничего не изменится, кто-то из крупных фигур — возможно, даже из тех, кого мы считаем лояльными, — начнёт зондировать почву. Кто может взять на себя руководство, если главнокомандующий… не вернётся к делам в полной мере. К июню, когда американцы будут ждать вас в Вашингтоне, отсутствие вашей фигуры станет уже не внутренним вопросом, а международным.

Чан молчал почти полторы минуты.

— Я выйду, — сказал он наконец. — Но не сейчас.

Хуан ждал продолжения.

— Сначала я должен знать точно, кто это сделал. Не исполнителей. Исполнителей мы уже нашли — четверо мертвы, двое в подвалах особого отдела, шестой… — Чан сделал паузу, — шестой ещё дышит где-то в горах к западу от Цзянпу. Но мне нужны те, кто отдавал приказ. Кто платил. Кто обещал места после моей смерти. Пока я не получу все имена до последнего звена — я не дам им возможности увидеть меня на открытом месте.

Хуан осторожно спросил:

— А если цепочка слишком длинная? Если в ней окажутся люди, которых мы не можем тронуть без риска?

— Тогда я трону их позже, — ответил Чан. — Но сначала узнаю.

Он поднялся.

— Ван Цзинвэй умер четвёртого ноября. Меня пытались убить седьмого. Разница — три дня. Слишком близко. Это не месть. Это график. Кто-то поставил себе задачу убрать всех, кто может помешать новому центру. Сначала Ван. Потом я.

Хуан не шевельнулся.

— Вы подозреваете конкретных людей?

Чан повернулся к нему спиной.

— Я подозреваю всех. Это единственный способ остаться в живых.

Он вернулся к столу, но не сел. Остановился у края, опёрся ладонями.

— Передай в особый отдел: я хочу полный список всех, кто за последние четыре месяца получал деньги из Гонконга, Макао и Даляня через банки, которые раньше работали с японцами. Даже если суммы небольшие. Даже если переводы шли под видом оплаты за хлопок или рис. И ещё одно: пусть проверят всех, кто посещал резиденцию Чэнь Гофу и Чэнь Лифу за последние тридцать дней. Не официально. Через тех, кто стоит на улице и наблюдает за машинами.

Хуан записал коротко в маленькую книжечку, которую всегда носил во внутреннем кармане.

— Будет сделано к послезавтра утром.

— К завтрашнему вечеру, — поправил Чан.

Хуан кивнул.

— Есть ещё один вопрос, господин. Американцы. Телеграмма из Вашингтона. Они ждут именно вас. Лично. Если вы не поедете, они начнут искать другого собеседника. И найдут.

Чан сел обратно.

— Пусть ищут. Если меня не будет, они найдут с кем им говорить. Но пока я жив — я говорю сам, без посредников.

Хуан закрыл книжечку.

— Разрешите последний вопрос.

— Говори.

— Если через месяц… или два… вы всё ещё будете считать, что враги не найдены — что тогда?

Чан смотрел на него долго, без улыбки.

— Тогда я выйду сам. Не потому что захочу. А потому что другого выхода не останется. Но когда я выйду — это будет не просто появление на трибуне. Это будет день, когда все поймут: центр власти здесь. И он никуда не делся.

— Я передам всё, что вы сказали. И начну подготовку к возможному вашему выступлению… когда вы решите, что время пришло.

Чан кивнул.

— Иди.

Хуан поклонился и вышел.

Чан остался один. Он взял ручку, повертел её в пальцах. Потом открыл верхний ящик стола и достал оттуда небольшой металлический футляр. Внутри лежали четыре фотографии. Все сделаны в разное время, все чёрно-белые.

Первая — Ван Цзинвэй на ступенях здания в Нанкине, улыбается, рука поднята в приветствии. Вторая — группа офицеров у машины после смотра, среди них майор Чэнь Юймин, который погиб в том бою на дороге. Третья — Чэнь Гофу и Чэнь Лифу вместе на каком-то банкете, оба смотрят в объектив, оба улыбаются. Четвёртая — он сам, ещё до ранения, на трибуне в Ухане, тридцать шестой год.

Чан Кайши смотрел на них по очереди. Потом закрыл футляр и положил обратно в ящик.

Чан откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он знал, что следующие месяцы будут самыми опасными за всю его жизнь. Но он также знал, что если выдержит этот период — то выдержит всё остальное.