18 января 1938 года. Аддис-Абеба.

Ахмед перебрался в другой район больше десяти дней назад. Теперь он снимал две комнаты в старом каменном доме на улице, что шла параллельно северной границе Меркато, в квартале, где жили в основном йеменские и сомалийские торговцы средней руки. Дом принадлежал вдове по имени Фатима бинт Саид — женщине лет пятидесяти, которая держала на первом этаже маленькую лавку с благовониями, сушёными финиками и дешёвыми медными браслетами. Ахмед платил ей вперёд за месяц и никогда не торговался. Это ей нравилось.

Хасан пришёл к нему около десяти утра. Постучал три раза коротко, как они условились. Дверь открыл сам Ахмед — в чистой белой галабее, босой, с мокрыми после утреннего омовения волосами. Увидев гостя, он улыбнулся.

— Заходи, Хасан. Чай скоро будет готов.

В комнате пахло свежим ладаном и чуть подгоревшим сахаром. На низком круглом столе стояли две чашки, сахарница и жестяная банка с сухарями. Никаких лишних вещей. Ковёр на полу был старый, выцветший до серо-голубого.

Они сели на подушки у стены. Ахмед разлил чай, подвинул чашку гостю.

— Как рынок сегодня? — спросил он первым делом.

— Как всегда. Кофе опять поднялся на два талера за мешок. Говорят, в Джибути пароход задержался на неделю. А у тебя как дела?

Ахмед пожал плечами.

— Стараюсь найти покупателя на партию хороших верблюжьих попон. Шерсть грубая, но крепкая, из района вокруг Харгейсы. Есть двадцать штук. Думаю, в Аддис-Абебе их можно продать за хорошие деньги, если найти правильного человека.

Хасан кивнул, сделал глоток чая.

— Попоны всегда нужны. Особенно сейчас, когда дожди закончились и караваны снова пойдут на запад. Но конкуренция большая. Абу Бакр из Могадишо тоже привёз похожий товар, только цвет ярче.

— Цвет не главное, — спокойно ответил Ахмед. — Главное — сколько сезонов выдержит шов. У меня двойная прострочка, кожаные вставки на углах. Я могу показать, если интересно.

Он встал, подошёл к большому сундуку в углу, открыл крышку, достал одну попону — тёмно-коричневую, тяжёлую, с аккуратными швами — и протянул Хасану.

Тот взял, развернул, провёл пальцами по краю.

— Работа добротная. Сколько просишь за штуку?

— Восемь талеров. Если возьмёшь все двадцать — отдам по семь с половиной.

Хасан положил попону обратно.

— Я подумаю. У меня есть знакомый в Дыре-Дауа, который держит постоялый двор. Ему как раз нужны такие вещи. Но он обычно берёт в кредит.

Ахмед улыбнулся уголком губ.

— Кредит — это всегда риск. Особенно сейчас, когда дороги не везде спокойные.

Разговор шёл спокойно, без спешки, как между людьми, которые занимаются одним делом и понимают цену времени. Они больше не говорили про посты и про ночные переходы. Говорили только о торговле.

Марко получил отчёт от Хасана в половине первого, в маленькой чайной за два квартала от штаба. Они сидели за крайним столиком оба в штатском. Марко был в сером пиджаке и феске, Хасан — в обычной повседневной джеллабе.

— Он полностью сменил тему, — тихо сказал Хасан, помешивая ложкой в стакане. — Ни слова о дороге на Ауасу, ни о постах, ни о деньгах за проход. Только попоны, кофе, кожа, сроки поставок.

Марко смотрел в свою чашку.

— Он почувствовал, что мы подходим слишком близко. Или кто-то сверху сказал ему притормозить. Как он вёл себя?

— Спокойно. Дружелюбно, но без лишней открытости. Не торопил, не давил. Просто вёл себя как торговец, который ищет выгоду.

— Продолжай ходить к нему, — сказал Марко после паузы. — Но теперь главное — не показывать интереса. Ни к чему. Ни к его планам, ни к тому, когда он собирается уезжать, ни к тому, с кем встречается. Будь просто знакомым по рынку. Если он поймёт, что ты слишком внимательно слушаешь — сразу замкнётся.

Хасан кивнул.

— А если он сам заведёт разговор о старом?

— Тогда слушай. Но не развивай. Отвечай коротко, переводи обратно на торговлю. Пусть думает, что ты не особо заинтересован.

В тот же день, ближе к вечеру, Хасан снова пришёл к Ахмеду. На этот раз он принёс с собой небольшой свёрток, в котором были три фунта свежего мёда из окрестностей Амбо. Сказал, что это подарок за хорошую цену на попоны, если Ахмед всё-таки решит уступить.

Ахмед принял мёд с благодарностью, поставил банку на стол.

Они только успели сесть, как в дверь постучали.

Ахмед поднялся, открыл.

В комнату вошёл ещё один сомалиец — лет тридцати пяти, широкоплечий, с короткой бородой, в тёмно-зелёной накидке поверх белой одежды. В руках он держал плетёную корзину, закрытую тканью.

— Салам алейкум, Ахмед.

— Ва алейкум ас-салам, Ибрагим. Заходи.

Ибрагим кивнул Хасану, представился коротко:

— Ибрагим Абди. Торговец специями и благовониями.

Хасан ответил тем же: назвал имя и род занятий.

Они втроём расположились вокруг стола. Ахмед принёс ещё одну чашку, разлил чай. Ибрагим достал из корзины несколько свёртков: сушёный имбирь, гвоздику, немного шафрана в бумажном пакете.

— Это из Зейлы, — сказал он. — Качество лучше, чем у того, что сейчас возят через Харэр. Но объёмы маленькие. Хочу найти постоянного покупателя здесь, в Аддис-Абебе.

Разговор сразу пошёл о ценах на рынке, о том, сколько сейчас дают за килограмм хорошей гвоздики, о том, как изменились пошлины на границе с Британским Сомалилендом за последний год. Ахмед спрашивал детали: сколько дней идёт караван от Зейлы до Харэра, сколько платят погонщикам, сколько раз проверяют на дороге. Ибрагим отвечал обстоятельно, без спешки.

Хасан слушал, иногда вставлял вопросы о качестве товара, о том, кто сейчас главный скупщик шафрана на Меркато.

В какой-то момент Ибрагим повернулся к Ахмеду:

— Ты говорил, что ищешь партнёра под большой заказ кожи. Есть одна семья в Бербере, готовы дать двести шкур антилопы хорошей выделки. Но им нужен аванс.

Ахмед кивнул.

— Сколько?

— Полторы тысячи талеров вперёд. Остальное по прибытии.

— Это много. Нужно посмотреть образцы.

— Образцы будут через две недели. Я могу привезти их сюда.

Разговор продолжался ещё почти час.

Когда Ибрагим собрался уходить, Ахмед проводил его до двери. Они обменялись несколькими тихими фразами на сомали, которых Хасан не расслышал.

Потом Ахмед вернулся, сел напротив Хасана.

— Хороший человек, — сказал он. — Знает своё дело.

Хасан согласился.

— Вижу. Если у него действительно будет кожа такого качества, как он говорит, можно неплохо заработать.

Ахмед помолчал, глядя на остывающий чай.

— Знаешь, Хасан… иногда мне кажется, что сейчас самое главное — просто держать товар в движении. Пока караваны ходят, пока люди покупают и продают — всё остальное можно переждать.

Хасан посмотрел на него внимательно.

— Ты прав. Война войной, а живот нужно кормить каждый день.

Ахмед слегка улыбнулся.

— Именно. Поэтому я и стараюсь не отвлекаться.

Они посидели ещё минут десять, допили чай, договорились встретиться через два дня на рынке — Ахмед обещал принести образец той самой попоны с двойной прострочкой.

Хасан вышел из дома около семи вечера. Небо уже потемнело, но на улице ещё было людно: мальчишки носили кувшины с водой, женщины возвращались с рынка, где-то играла по радио итальянская песня, сильно искажённая помехами.

Он прошёл два квартала пешком, потом сел в машину, где его ждал Луиджи. Они доехали до условленного места за углом от штаба. Марко уже стоял там и курил, прислонившись к стене.

Хасан пересказал всё, что было.

Марко выслушал молча.

— Ни одного намёка на старое?

— Ни одного.

Марко бросил окурок, затушил ботинком.

— В любом случае, продолжай наблюдать. Будь рядом. Смотри, с кем он встречается. Рано или поздно кто-то из них ошибётся. Или устанет притворяться.

Хасан кивнул.

— А если они правда решили только торговать?

Марко посмотрел на тёмную улицу.

— Тогда мы зря тратим время. Но я в это не верю. Деньги за информацию не платят просто так, чтобы потом сделать вид, что они простые торговцы. Они ждут. Либо подходящего момента, либо подходящего человека, который принесёт им то, что нужно.

Он повернулся к Хасану.

— Завтра снова иди к нему.

Хасан кивнул.

Машина тронулась.

* * *

20 января 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро выдалось ясным, с сухим ветром, который поднимал пыль над Меркато и нёс запах горячего кофе из сотен жаровен. Хасан пришёл к Ахмеду около половины одиннадцатого. Постучал три раза, как было у них заведено. Дверь открыли почти сразу.

Ахмед стоял на пороге в той же белой галабее, но сегодня на нём была лёгкая накидка песочного цвета. В руках он держал свёрток из грубой ткани.

— Салам алейкум, Хасан. Проходи. Я как раз принёс то, о чём говорил.

В комнате было по-прежнему. Но на столе уже стояли три чашки — Ахмед, видимо, ждал гостей. Рядом лежала жестяная банка с сухарями и новая банка мёда, которую Хасан принёс позавчера. Ладан горел в маленькой глиняной чаше, распространяя приятный аромат.

Они сели. Ахмед развернул свёрток. Внутри оказалась одна из тех верблюжьих попон — тёмно-коричневая, с плотной шерстью и двойной прострочкой по краям. Кожаные вставки на углах были аккуратно пришиты толстыми нитками.

— Вот, смотри сам, — сказал Ахмед, передавая попону. — Два слоя ткани, между ними ещё прокладка из козьей шерсти. На солнце не выгорает быстро, на дождь почти не реагирует.

Хасан взял попону, развернул её полностью, провёл ладонью по швам. Работа действительно выглядела надёжной.

— Сколько весит одна?

— Около трёх с половиной килограммов. Не слишком тяжело для вьюка, зато держит тепло по ночам.

— А цена остаётся прежней? Семь с половиной, если оптом?

Ахмед кивнул.

— Для тебя — да. Двадцать штук за сто пятьдесят талеров. Могу даже помочь с доставкой до Дыре-Дауа, если твой знакомый решит взять. Знаю одного погонщика, который ходит туда каждые десять дней.

Хасан сложил попону, положил на стол.

— Я вчера говорил с ним по телеграфу. Он заинтересован, но хочет сначала одну штуку потрогать. Если понравится, то возьмёт все. Только просит дать ему десять дней на расчёт. Он не может заплатить сразу всю сумму.

Ахмед задумался на секунду, потом махнул рукой.

— Десять дней — это нормально. Главное, чтобы половину вперёд. Остальное по факту доставки. Я не против подождать, если человек надёжный.

— Надёжный. Три года работаем вместе. Никогда не подводил.

Они замолчали, отпили чая. Поговорили о торговых делах: про цены на шерсть в Харгейсе, сколько сейчас берут за перевозку через перевалы, почему индийские купцы в последнее время скупают весь хлопок из Гандера. Ахмед отвечал коротко, но без раздражения. Казалось, ему действительно интересно обсуждать эти детали.

— А ты сам когда-нибудь ходил с караваном до Дыре-Дауа? — спросил Хасан между делом.

— Два раза. Один раз весной тридцать шестого. Другой — осенью тридцать седьмого. Дорога тяжёлая, но если знать, где колодцы, то терпимо. Сейчас, говорят, итальянцы поставили посты на некоторых участках. Проверяют грузы.

Хасан сделал вид, что это его не слишком волнует.

— Проверяют, да. Но если бумаги в порядке, то пропускают быстро. Главное, чтобы вьюки не выглядели подозрительно.

Ахмед усмехнулся.

— Мои попоны подозрительно не выглядят. Просто шерсть и кожа. Ничего больше.

Они проговорили ещё минут сорок. Ахмед показал ещё две попоны — одну светлее, с узором из мелких кожаных ромбов по краю, другую почти чёрную, очень плотную.

— Эта для горных переходов, — пояснил он. — Ветер не пропускает.

Хасан пообещал передать образцы знакомому и ушёл около полудня. На улице он прошёл квартал, свернул за угол и только тогда позволил себе выдохнуть. Всё по-прежнему выглядело обыденно. Ни намёка на старые темы. Только торговля.

Марко выслушал отчёт в той же чайной за два квартала от штаба. На этот раз они сидели внутри, за перегородкой из циновок — на улице было слишком ветрено.

— Опять только попоны? — уточнил Марко.

— Только они. Показывал образцы, торговался о сроках оплаты. Даже про посты упомянул вскользь, но без подробностей. Как будто это обычная забота любого купца.

Марко постучал пальцами по столу.

— Хорошо. Пусть думает, что мы потеряли интерес. А я сегодня ночью сам посмотрю.

Хасан поднял брови.

— Ты?

— Да. Хочу увидеть, приходит ли кто-то после заката. Если он действительно только торгует — ночных гостей быть не должно. А если приходят… будем знать, кого проверять.

Они договорились, что Хасан завтра утром снова зайдёт к Ахмеду — якобы с ответом от знакомого из Дыре-Дауа. Марко же ушёл раньше, чтобы подготовиться.

Вечер опустился на Аддис-Абебу быстро. К шести часам улицы опустели, только редкие фонари горели у лавок да где-то вдалеке слышался лай собак. Марко занял позицию в переулке напротив дома Фатимы бинт Саид. Он сидел на низкой скамье у стены заброшенного склада, закутанный в тёмный плащ и феску, надвинутую на глаза. В руках была папироса, которую он курил, прикрывая второй рукой, чтобы огонёк не выдавал.

Дом Ахмеда просматривался хорошо: два окна на втором этаже, одно из них светилось жёлтым светом керосиновой лампы. Внизу лавка Фатимы уже закрылась — ставни были опущены, дверь заперта на засов.

До девяти вечера ничего не происходило. Потом свет в окне мигнул — кто-то прошёл мимо лампы. Ахмед, видимо, готовился ко сну. Марко уже подумал, что зря просиживает здесь ночь, когда услышал тихий скрип колёс.

Из темноты вынырнул велосипед. Ехал один человек — худощавый, в длинной накидке, в капюшоне. Он остановился у двери Ахмеда, соскочил с велосипеда, прислонил его к стене и постучал — четыре раза, с паузами.

Дверь открылась почти сразу. Ахмед вышел на порог, коротко кивнул, пропустил гостя внутрь. Дверь закрылась.

Марко отметил время — девять двадцать семь.

Он ждал. В переулке было тихо, только ветер шевелил сухие листья да где-то вдалеке проехала телега. Прошло полчаса. Потом ещё десять минут. Наконец дверь снова открылась.

Гость вышел, поправил капюшон, сел на велосипед и поехал в сторону северной окраины — туда, где улица переходила в грунтовую дорогу, ведущую к Ауасе и дальше, к железнодорожной ветке. Марко не стал преследовать — слишком рискованно. Он просто запомнил приметы: рост средний, накидка тёмная, велосипед старый, с высокой рамой и широким багажником.

Свет в окне Ахмеда погас через пять минут после ухода гостя.

Марко дождался, пока улица окончательно опустеет, и только тогда ушёл. Он вернулся в штаб около полуночи. В комнате его ждал Луиджи с картой и блокнотом.

— Кто-то был, — сказал Марко, садясь. — Приехал на велосипеде в девять двадцать семь. Ушёл в десять ноль пять. Поехал по дороге на север, в сторону выезда из города.

Луиджи открыл блокнот.

— Приметы?

— Средний рост, худой. Капюшон. Велосипед старый, багажник широкий — возможно, что-то возил. Стучал четыре раза.

— Дверь открыл быстро. Значит, ждали.

Марко кивнул.

— Именно. Это не случайный визит. И уехал он не в центр, а за город. Нужно начинать отмечать всех, кто приходит к нему ночью. Время, приметы, направление ухода. Если таких станет больше двух-трёх — картина прояснится.

Луиджи записал.

— Хочешь, чтобы я тоже подключился? Можем чередоваться.

— Пока нет. Сначала я сам посмотрю ещё пару ночей. Если подтвердится то подключим тебя и ещё одного.

Они проговорили ещё полчаса, наметили график. Марко понимал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.

На следующее утро, 21 января, Хасан снова пришёл к Ахмеду. Постучал три раза. Дверь открыл сам хозяин — бодрый, в свежей одежде.

— Заходи. Чай уже на столе.

Они сели. Хасан принёс ответ от знакомого из Дыре-Дауа — якобы телеграмму, где тот соглашался на десять дней отсрочки при условии половины суммы вперёд.

Ахмед прочитал бумагу, кивнул.

— Нормально. Пусть присылает человека с деньгами через неделю. Я подготовлю товар.

Разговор опять пошёл о мелочах.

Хасан ушёл через час, доложил Марко. Тот только коротко кивнул.

— Продолжай в том же духе. А я сегодня ночью снова буду напротив его дома.

Марко знал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.