На следующий вечер, после игры в карты, ровно в восемь часов, Рябинин подошёл к дому на Старом Мясте, где располагался подвал «У Шимона». Снег всё ещё падал, но уже не такими крупными хлопьями, как накануне, а мелкими, почти невесомыми, которые кружились в свете фонарей и оседали на мостовой тонким слоем. Улица была узкой, вымощенной булыжником, с домами, фасады которых сохранили следы веков: потемневший кирпич, деревянные ставни, кованые фонари над дверями. Вход в «У Шимона» был скромным — простая деревянная дверь с медной ручкой, потёртой от частого использования, и маленькой табличкой с выгравированным именем, едва заметной в полумраке. Рябинин толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом, выпуская наружу тёплый воздух с ароматом жареного мяса, капусты и специй.

Он спустился по узкой лестнице из тёмного дерева, ступени которой были отполированы до блеска тысячами ног. Подвал был небольшим, но уютным: низкий потолок с балками, покрытыми копотью от свечей и ламп, стены из грубого камня, на которых висели старые гравюры с видами Варшавы — рыночная площадь, замок, Висла с лодками. В центре зала стоял длинный деревянный стол на десять человек, но сейчас он был пуст, а по углам располагались маленькие столики на двоих или четверых, с грубыми скамьями вместо стульев. Камин в углу горел ярко, поленья из сосны потрескивали, отбрасывая блики на пол, устланный соломой и опилками для тепла. Лампы были простыми — керосиновые, со стеклянными колпаками, дающими мягкий жёлтый свет. За стойкой, которая служила и баром, стоял хозяин — коренастый мужчина лет пятидесяти с густой бородой и фартуком, перевязанным поверх свитера. Несколько посетителей уже сидели: пара пожилых мужчин у окна пила пиво из глиняных кружек, обсуждая цены на уголь; молодой парень в рабочей куртке ел суп из большой миски; две женщины средних лет делили тарелку с пирогами, тихо переговариваясь.

Войцеховский уже ждал за столиком у камина — он был без очков, в простом шерстяном пиджаке и рубашке с расстёгнутым воротом, галстука не было, как и договаривались. Он встал, улыбнулся широко и протянул руку.

— Виктор! Ну наконец-то, я уж думал, снег вас задержал или трамвай подвёл. Садитесь ближе к камину, здесь тепло, как в печке, а то на улице морозец сегодня кусает. Я заказал бигос — Шимон хвастался, что сегодня с копчёностями из своей коптильни, пальцы оближешь, и пиво уже стоит, живое, местное — не то бутылочное из лавок, которое разбавляют водой.

Рябинин сел напротив, снял пальто и повесил на спинку скамьи. Столик был маленьким, деревянным, с потёртой поверхностью, на которой стояли две глиняные кружки с пивом, запотевшие от холода напитка.

— Казимеж, добрый вечер! Нет, снег не помеха, я прошёлся пешком от отеля, воздух свежий, бодрит. А здесь и правда по-домашнему — никаких смокингов, никаких официантов на цыпочках с подносами. В Манчестере такие места зовём пабами, там эль льётся рекой, а мы с друзьями спорим до хрипоты о футболе.

Шимон подошёл к ним сам — с большим глиняным горшком в руках, из которого валил густой пар, неся с собой сложный букет: квашеная капуста, копчёное мясо, грибы, чернослив, специи. Горшок был тяжёлым, чугунным, с толстыми стенками, покрытыми сажей от плиты, и двумя ручками по бокам. Шимон поставил его на стол с громким стуком, рядом положил две глубокие миски из грубой керамики, ложки с длинными деревянными ручками, потемневшими от времени, и большую тарелку с хлебом — ржаным, выпеченным в форме круглой буханки с надрезами сверху.

— Панове, добрый вечер! Бигос свежий, с утра томился на медленном огне: капуста своя, квашеная, два дня в бочке стояла, чтоб кислинка была что надо; мясо — свинина копчёная на берёзовых щепках, рёбра и лопатка, жирные, чтоб сок давали при тушении; колбаска охотничья, домашняя, с чесноком и майораном, фарш грубый; говядина тушёная, постная, но разваренная до волокон, чтоб долго не жевалась, а таяла во рту; грибы белые сушёные, замоченные ночью в воде, чтоб набухли; чернослив без косточек, мягкий, для сладости; ещё морковь тёртая мелко, лук репчатый жареный до золотой корочки, томатная паста домашняя из помидоров, можжевельник, ягоды штук десять для терпкости, лавровый лист, перец горошком чёрный и душистый, немного тмина для аромата, соль морская, и красное вино сухое — я добавил его, чтобы подчеркнуть запах. Не торопитесь, пусть раскроется слой за слоем, первый кусочек возьмите для пробы, второй — уже, чтобы ощутить вкус полностью. Пивка вам долить? Или сразу водочки принести, чтоб с бигосом подружиться?

— Доливай пиво, Шимон, кружки налей полные, и водки принеси — ту, бочковую, чтоб душу грела, не магазинную, — махнул рукой Войцеховский. — Виктор, беритесь за бигос, не стесняйтесь, берите ложкой смело, чтоб всего захватить. Это вам не ресторанная ерунда с крошечными порциями — это настоящая польская душа, зимой без него никуда, особенно после мороза. Горячий, сытный, с кислинкой и дымком. Я каждый раз его ем, как в первый.

Рябинин взял ложку, зачерпнул из горшка поглубже, стараясь захватить всего понемногу. Бигос был густым, почти как рагу, тёмно-коричневым от долгой варки, с блестящей поверхностью от жира и вина. На ложке оказались: соломка квашеной капусты; кусок копчёной с толстой шкуркой, потрескавшейся от копчения, и мраморными прожилками жира; ломтик охотничьей колбасы, плотный, тёмно-красный, с белыми вкраплениями жира и специями; волокна говядины, сероватые, распадающиеся; пара белых грибов, набухших, мясистых, с тёмными краями; черносливина, сморщенная, но сочная; морковные кубики, мягкие; луковые кольца. Он подул на ложку пару раз, чтоб не обжечься, и отправил в рот: сначала ударила кислинка капусты, свежая, винная, потом растёкся жир от свинины, шкурка хрустнула слегка, мясо было нежным и пропитанным; колбаса дала остроту чеснока и трав. Всё смешалось в сложный, многослойный вкус. Он оторвал кусок хлеба, и стало ещё вкуснее.

— Ого, Казимеж, это великолепно! Слушайте, в Англии мы стью варим по выходным — говядину режем кубиками, морковь кольцами, картошку покрупнее, лук, заливаем пивом или бульоном, тушим часа три в чугуне, добавляем ворчестерский соус, тимьян, но без вашей кислинки от квашеной капусты всё выходит не так вкусно. А здесь каждый кусок — как отдельная история. Согревает до костей, жир стекает приятно, и хочется ещё.

Он зачерпнул снова: на этот раз больше колбасы.

Войцеховский зачерпнул себе полную ложку, подул, попробовал и причмокнул одобрительно, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Шимон мясо сам коптит, во дворе у него маленькая печка. Грибы свои сушит летом, он их в лесу под Варшавой собирает. Вы с водкой попробуйте обязательно, новый вкус открывается, как будто заново пробуете.

Шимон принёс рюмки — толстостенные, гранёные. Водка была прозрачная с лёгким золотистым оттенком от дубовой бочки, в которой настаивалась на хлебных корочках, изюме и травах. Войцеховский поднял рюмку.

— Ну, Виктор, за знакомство настоящее! И за вечера без этой чиновничьей суеты, когда можно просто посидеть, поесть и поговорить по-человечески.

Они чокнулись и выпили залпом. Водка пошла мягко, согрела горло и желудок. Рябинин закусил бигосом — ложка с капустой и черносливом: кислинка капусты с водкой заиграла ярче, сладость фрукта смягчила крепость, можжевельник добавил ягодной свежести.

— За здоровье, Казимеж! Водка — огонь, но не жжёт, хлебная, с изюминкой, лучше виски нашего. В Англии джин с тоником мы пьём летом, а зимой виски с содовой, но по-вашему душевнее, особенно с бигосом.

Расскажу вам про нашу еду — зимой в Манчестере любим готовить ланкаширское хотпот: баранину слоями с луком, картошкой, морковью, заливаем бульоном, сверху картофельные кружки, в духовке подержать часа два-три, чтоб корочка зарумянилась, а мясо разварилось. Добавляем розмарин, иногда устрицы копчёные для солёности. Или йоркширский пудинг к ростбифу — тесто жидкое, мы его в формочках горячих печём, и поливаем мясным соком. Но ваш бигос богаче, слоёв больше, это просто симфония. Расскажите о себе подробнее, Казимеж. Министерство иностранных дел — это ж не с университета сразу? Как вы туда попали, что вас зацепило в дипломатии?

Войцеховский взял себе ещё бигоса, выбирая говядину — постный кусок, но разваренный.

— О, длинная история, но расскажу. В Кракове я учился праву, на международном факультете. Слушал лекции по договорам, по истории дипломатии — от Вестфальского мира до Версаля. Профессора у нас были старые, многие были из Австро-Венгрии, рассказывали, как послы в Вене договаривались за кофе и штруделем. Мне понравилось всё это изучать. Не просто зубрить законы, а узнавать, как страны живут, торгуются, дружат или ссорятся. После университета у меня была стажировка в Вене, в консульстве — там я переводил бумаги, вёл протоколы, да стоял на приёмах с бокалом шампанского. Вернулся в Варшаву в двадцать пятом, начал работу младшим референтом по Восточной Европе — Чехия, Венгрия, Румыния. Занимался торговыми соглашениями: мы им уголь, они нам нефть или зерно. Потом повысили до советника по Западной Европе, туда уже входила Франция, Британия, Германия. Теперь сижу на переговорах, читаю телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина. Интересно, Виктор, видишь большую картину, чем когда ты на низших должностях. Но устаёшь от бумаг и людей. Поэтому и бегу сюда, к Шимону, где нет протокола, только ложка и кружка. А вы, Виктор? У вас семейный бизнес или сами построили? Как вообще стали предпринимателем?

Рябинин кивнул, доставая грибы — крупные шляпки белых, с тёмными порами снизу, набухшие, сочные, с лесным ароматом, рядом лежал чернослив и свиное ребро.

— Мой путь проще, но тоже с детства. Отец имел маленькую фабрику в Манчестере — прядильную, станки были старые, паровые ещё. Я с десяти лет там крутился: носил мотки, считал нитки, машины чистил. Учился в техническом колледже — механика, химия красителей. После армии, в двадцать третьем, отец умер, и я взял дело в свои руки. Расширился: купил склады, начал ездить в Египет сам, покупать там длинноволокнистый хлопок, мако, для тонкой пряжи. Теперь пытаюсь увеличить экспорт. Бизнес — это моё призвание. А вот политика для меня — это, знаете ли, как иностранный язык: слова знаю, читаю газеты, но нюансы ускользают, не моё. Хотя вчера в клубе слышал разговоры — о новых кредитах, о фабриках. Вы в министерстве наверняка знаете, куда ветер дует. Но я не лезу в эти дела, Казимеж, я коммерсант, мне главное, чтоб хлопок продавался и был хорошего качества, и чтобы станки не стояли без дела.

Войцеховский отхлебнул пиво — светлое, с густой пеной и горчинкой хмеля, вытер рот салфеткой и взял колбасу с капустой.

— Понимаю вас отлично, Виктор. Бизнес должен быть вне политики, но в Европе сейчас всё переплетено. Возьмём Польшу — мы метаемся между Францией и Британией. Французы дают кредиты на армию, на пушки, на танки, но их интересы в колониях — Индокитай, Африка. Они помогают, но с оглядкой, не полностью. Британцы дают рынки сбыта для нашего угля, текстиля, сахара, флот у вас сильный, фунт стабильный. Я вот думаю на работе: лучше бы нам быть ближе к Британии. Ваш Болдуин обещает мир и стабильность в Европе, но мы-то видим, что Германия давит. Коридоры через Польшу хотят к Восточной Пруссии, земли старые вспоминают. Боюсь, Виктор, до открытой драки дойдёт, если мы с немцами не уладим все споры. А с другой стороны СССР — большевики, граница близко. Революцию свою экспортировать хотят, коминтерн работает, пропаганда в газетах, в профсоюзах. Два сильных соседа. Поэтому и думаю: Британия нам необходима как союзник. Французы хороши, но ненадёжны в кризисе.

Рябинин налил водки, выпил медленно, закусил хлебом с соусом и капустой.

— Слушайте, Казимеж, вы рисуете мрачную картину, но логичную. Я в Англии читал Times, там много пишут о европейской политике. Но я не эксперт, не слежу за нотами и договорами. Для меня главное — контракт подписан, хлопок пришёл, деньги поступили на счёт. Если будет война, то всё остановится — порты закроют, вагоны встанут. Надеюсь, дипломаты вроде вас всё уладят. А скажите честно: есть шанс, что Польша сблизится с Британией, как вы хотите? Или Франция держит вас крепко?

Войцеховский взял свиное ребро, откусил мясо от кости, кость положил на край миски.

— Шанс есть, но всё сложно. Французы наши давние союзники, дают кредиты на модернизацию армии. Бек, наш министр, с ними дружит, в Париж ездит довольно часто. Но если немцы полезут на нас, то кто поможет? Я бы не надеялся на французов в этом вопросе. Вообще, что-то мы о грустном начали говорить. Давайте бигос доедать, чтоб силы были. Ещё ложку, с морковкой и луком — сладость там отменная.

Рябинин улыбнулся.

— Вы правы, не будем о грустном на ночь. А на Рождество у вас что подают? Я вчера в клубе слышал о каких-то двенадцати блюдах, но не понял.

Войцеховский рассмеялся, отрезая хлеб — нож вошёл легко, корочка хрустнула, и налил себе пиво с избытком, и пена перелилась через край кружки.

— Двенадцать — это традиция, по апостолам. Начинаем с кутьи — это пшеница варёная с маком, мёдом, орехами, изюмом, в глиняной миске. Потом борщ свекольный, с ушками — это пельмешки мелкие. Тесто там тонкое, как бумага, начинка грибы белые жареные с луком, отварные и в борще плавают. Карп свежий, с рынка. Грибы маринованные отдельно, опята или подосиновики. Пироги с капустой и грибами, из слоёного теста. Компот из сухофруктов — груши, яблоки, чернослив, с корицей. Селёдка в сметане с луком. Бигос, конечно, на второй день, настоявшийся. И маковики — рулет с маком, орехами. Всё постное, без мяса, до полуночи. А у вас в Манчестере? Гусь, пудинг, что там ещё — расскажите, как готовите шаг за шагом.

Рябинин отхлебнул пиво.

— Гуся берём большого, килограммов на пять, потрошим, потом фаршируем: яблоки кислые режем дольками, чернослив без косточек, каштаны варёные очищенные, орехи грецкие рубленые, лук пассерованный, хлебные крошки, яйцо, соль, перец, мускат. Начиняем плотно, зашиваем, салом обмазываем снаружи, держим в духовке на противне, температура сначала высокая для корочки, потом убавляем, поливаем соком каждые полчаса, в идеале кожа хрустит, мясо сочное, а жир стекает. К нему йоркширский пудинг отдельно: мука, яйца, молоко, соль, печём в формочках, ждём, пока поднимется.

Шимон принёс пироги — большую тарелку, на ней было штук десять, дрожжевые, румяные, сверху надрезы, из которых поднимался пар, корочка золотистая, блестящая от яйца, внутри фарш: свинина рубленая с говядиной, лук пассерованный до прозрачности, перец чёрный, соль, немного бульона для сочности и майоран сушёный. Рябинин взял один горячий, разломил пополам — пар обдал лицо, сок брызнул на стол, фарш был серо-розовый, с луковыми нитями, ароматный, тесто было слоистое внутри.

— Ух, Казимеж, пирог — это как дополнение к бигосу! Корочка хрустит, как печенье, тесто воздушное.

Войцеховский оторвал кусок руками, засунул в рот целиком, жуя с удовольствием.

— Тесто ночь на опаре стояло, дрожжи живые, мука высший сорт с мельницы под Варшавой. Фарш Шимон сам крутит утром, мясо свежее берёт с рынка на Хале Мировской, добавляет смалец для нежности. О политике мы наговорились, хватит на сегодня! Расскажите лучше о Закопане — планируете ехать этой зимой? Лыжи, горы, что ещё?

— Собираюсь обязательно. Лыжи спусковые мне уже нахваливали, трассы на Каспровом Верхе, говорят, вид на долину там чудесный.

Они проговорили несколько часов. В полночь они встали из-за стола.

— Казимеж, спасибо вам огромное! Еда тут сказочная, а поговорили с вами, как будто всю жизнь друг друга знаем.

— И тебе, Виктор, спасибо! Ещё свидимся обязательно, не всю еду ещё попробовали и не обо всём поговорили. До следующего раза!

Рябинин вышел в ночь, сытый, тёплый от еды и водки. Варшава открывалась ему всё больше, а он обрастал знакомствами, которые намеревался удачно использовать.