Абдул Хаким сидел на низкой деревянной скамье у входа в дом. Вечер был тёплым, с моря тянул лёгкий приятный ветер. Юсуф лежал у него на коленях, завёрнутый в тонкую хлопковую простынку. Мальчик смотрел широко открытыми глазами на отца, иногда тянул ручки к его бороде и издавал тихие звуки, похожие на довольное мурлыканье. Абдул Хаким держал сына одной рукой под спину, другой гладил крохотные пальцы. Рядом на ступеньке сидела Фатима и рисовала угольком по старой фанерке: дом, пальму, лодку с парусом.

Аиша вышла из кухни с миской нарезанного манго. Поставила миску рядом с дочерью, посмотрела на мужа.

— Опять задумался.

Он кивнул, не отрывая взгляда от сына.

— Дела.

Она не стала спрашивать подробнее. Уже давно научилась понимать его: когда Абдул Хаким отвечал коротко, это означало, что разговор окончен. Она взяла Юсуфа на руки, поцеловала в макушку и унесла внутрь — укладывать спать. Фатима доела манго, облизала пальцы и тоже ушла в дом, сказав:

— Спокойной ночи, аббу.

Абдул Хаким остался один. Он достал из кармана курты маленький свёрток — кусок промасленной бумаги, внутри которого лежали три патрона. Не для карабина, а обычные, винтовочные,.303. Он держал их в пальцах, перекатывал, словно проверяя вес, потом убрал обратно. Это были не те, что уже разошлись по городу в прошлом месяце. Это были образцы, которые мальчишка-газетчик принёс позавчера — вместе с газетой, где красным обведена заметка о скачках.

Значит, разговоры превращаются в планы.

Через мальчишку пришло короткое сообщение: груз будет через две недели. Винтовки, карабины, патроны в ящиках, несколько ящиков с динамитными шашками. Всё под видом мешков с мукой и специями. Разгрузка будет на станции Дадара, потому что там меньше глаз. Дальше — распределение по тайникам. Никаких встреч лицом к лицу до самой разгрузки.

Абдул Хаким встал, прошёл в мастерскую за домом, закрыл дверь на засов. Зажёг маленькую керосиновую лампу и сел за стол. Перед ним лежала старая карта города — потрёпанная, с карандашными пометками. Он уже несколько дней отмечал на ней новые точки. Дхарави — пять мест под груз. Матунга — четыре. Сион — три. Бандра — два. Виле-Парле — одно, самое дальнее, под полом в заброшенной лачуге за железной дорогой. Ещё два места он оставил на запас — на случай, если кто-то из получателей откажется в последний момент.

Он взял огрызок карандаша и добавил ещё одну точку в Дадаре — рядом со старым складом у путей. Там можно будет оставить часть груза на первые сутки.

Следующие дни прошли в медленной, почти незаметной подготовке.

Утром Абдул Хаким ходил на рынок, как всегда: покупал кожу, нитки, клей, разговаривал с торговцами, шутил, торговался. Ночью, когда Аиша и дети спали, он надевал старую одежду — выцветшую лунги и драную курту, — обматывал голову платком и уходил. Шёл пешком до остановки, садился в последний пригородный поезд до Дадара. Там выходил и шёл дальше — к путям, к старым складам. Проверял подходы. Считал время: от платформы до забора — семь минут быстрым шагом, от забора до первого укрытия — ещё четыре. С грузом будет дольше.

Он нашёл место для временного хранения — заброшенный сарай в пяти минутах от станции. Крыша держалась на честном слове, стены были из старых досок и жести. Абдул Хаким принёс туда несколько пустых мешков из-под риса, сложил их в углу. На вид — это был просто мусор. Он также оставил там старую корзину и тряпьё.

Однажды ночью он встретился с Исмаилом в Матунге, за старым рынком, у чайного ларька, который работал до полуночи. Они сели за дальний столик, заказали по стакану чая. Исмаил выглядел спокойным, но говорил быстро.

— Я проверил троих из тех, кто будет забирать в Дхарави. Все на месте. Один даже сам нашёл дополнительное укрытие — под старой водокачкой. Там сухо, и никто не ходит.

Абдул Хаким кивнул.

— А женщина в Сионе?

— Она готова. Сказала, что возьмёт часть груза. У неё есть тележка для овощей. Никто не остановит женщину с тележкой ночью.

— Хорошо.

Исмаил допил чай.

— А ты сколько берёшь?

— Пять ящиков. Три для Бандры, два для Виле-Парле. Сам все перевезу.

Исмаил посмотрел на него внимательно.

— Рискованно. Если заметят…

— Не заметят. Я буду добираться разными дорогами.

Они расстались через десять минут. Исмаил ушёл первым. Абдул Хаким посидел ещё немного, заплатил за чай и пошёл домой другой дорогой — через Сион, потом пешком до остановки.

Дома он лёг рядом с Аишей. Она не спала.

— Опять уходил.

Он не стал отрицать.

— Нужно было.

Она повернулась к нему.

— Юсуф совсем маленький. Он ещё даже не сидит сам. Если с тобой что-то случится…

Абдул Хаким взял её руку.

— Ничего не случится. Я осторожен.

Она молчала, потом сказала:

— Я не спрашиваю, что ты делаешь. Но если придёт полиция… или хуже… я не знаю, как останусь одна с детьми.

Он не ответил сразу. Только крепче сжал её пальцы.

— Если придёт полиция, скажешь, что я уехал к родственникам в Каранджу. На три дня. Больше ничего не знаешь.

Аиша вздохнула.

— Я скажу. Но ты обещай, что вернёшься.

— Обещаю.

На следующий день он встретился с Файязом в центре, у Кроуфорд-маркета. Там всегда было много народу, легко затеряться. Они прошли между рядами торговцев, остановились у прилавка с тканями. Файяз делал вид, что выбирает отрез ситца.

— Поезд придёт точно через двенадцать дней. Ночью, около двух часов. Двое из Пешавара уже в Дели. Едут под видом торговцев мукой.

Абдул Хаким кивнул, глядя на ткань.

— Кто встречает на станции?

— Двое наших в форме носильщиков. Они знают, как выглядят ящики. Увезут их сразу на склад. Оттуда — разберут по частям.

— Сколько человек будет на разгрузке?

— Только четверо. Больше нельзя. Слишком заметно.

Абдул Хаким подумал.

— Добавь одного запасного. На случай, если кто-то не придёт. Пусть ждёт в чайной напротив.

Файяз согласился.

Они договорились о сигналах. Если всё пройдёт спокойно — мальчишка принесёт газету с обведённой заметкой о скачках. Если что-то пойдёт не так — заметку о наводнении. Абдул Хаким также попросил Файяза ещё раз проверить подходы к складу. Файяз обещал все сделать.

Они разошлись. Абдул Хаким купил отрез дешёвой ткани — для вида — и вернулся домой.

Оставшиеся дни он провёл в похожем ритме: утром — мастерская, рынок; днём — короткий сон, пока дети спят; вечером — семья; ночью — проверки. Он ходил по маршрутам, которые собирался использовать для перевозки. Один раз прошёл весь путь от Дадара до Виле-Парле пешком — это заняло пять часов. Запоминал места, где можно спрятаться, если кто-то пойдёт следом. Ещё раз проверил тайник в Виле-Парле — под полом заброшенной лачуги. Доски были старые, но крепкие. Он положил туда ещё два пустых мешка.

За три дня до приезда поезда он встретился с женщиной из Сиона. Её звали Зарина. Она торговала овощами на маленьком рынке у фабрики. Абдул Хаким подошёл к её прилавку, купил два пучка кинзы и тихо сказал:

— Через неделю после разгрузки.

Зарина кивнула, не поднимая глаз.

— Знаю. Всё будет сделано.

Она завернула кинзу в газету и протянула ему. Внутри газеты лежал маленький листок с нарисованной схемой — где именно она оставит тележку после разгрузки. Абдул Хаким сунул бумажку в карман.

Дома он сжёг листок в очаге.

Последние ночи перед приездом поезда он почти не спал. Лежал на спине, слушал дыхание Аиши, тихое посапывание Юсуфа в колыбели. Думал о том, что через несколько дней всё изменится. Думал о европейце в панаме, которого видели в Дхарави. О полицейских велосипедах. О том, что один неверный шаг — и всё рухнет. Но отступать было поздно.

На рассвете последнего дня перед приездом поезда Абдул Хаким вышел на веранду. Юсуф проснулся и заплакал. Аиша взяла его на руки, покачала. Мальчик затих, прижавшись к матери.

Абдул Хаким подошёл, поцеловал сына в лоб.

— Скоро всё закончится, — сказал он тихо.

Аиша посмотрела на него.

— Надеюсь.

Он кивнул.

И пошёл готовиться к ночи, которая должна была всё изменить.

* * *

Март 1938 года в Риме выдался неожиданно мягким для этого времени года. Зима отступила раньше обычного, и уже в конце февраля улицы начали наполняться запахом цветущих миндальных деревьев и первых фиалок, которые продавали на каждом углу.

Утро начиналось с розоватого света, который медленно растекался по семи холмам, окрашивая в тёплые тона травертин Колизея, кирпич Пантеона и белый мрамор Витториано. К полудню город уже дышал по-весеннему: открывались окна на балконах, женщины вывешивали бельё, а мальчишки с криками гоняли мяч по узким переулкам Трастевере.

Пьяцца Венеция к вечеру превращалась в настоящий водоворот. Трамваи с лязгом поворачивали вокруг памятника Виктору Эммануилу II, их звонки смешивались с гудками автомобилей и выкриками газетчиков. «Il Popolo d’Italia! Последние новости из Вены!» — надрывался один из них, размахивая свежим номером. Над площадью возвышалось Палаццо Венеция — массивное здание с зубчатыми стенами, узкими окнами-бойницами и высокой башней, которая когда-то принадлежала венецианским послам, а теперь стала символом новой Италии. С балкона этого дворца дуче иногда обращался к народу, и тогда площадь заполнялась тысячами людей.

Внутри Палаццо Венеция царила совсем другая жизнь. Длинные коридоры с мраморными полами гулко отзывались на шаги охранников. На стенах висели гобелены с гербами средневековых коммун, портреты кондотьеров и несколько современных полотен, прославляющих марши на Рим. Воздух был прохладным, пахло воском для натирки полов, старым деревом и лёгким дымом от сигар, который всегда витал там, где бывал Муссолини.

Sala del Mappamondo — главный кабинет дуче — поражала даже тех, кто входил сюда не в первый раз. Огромный зал с кессонным потолком, расписанным золотом и лазурью, стены, обшитые тёмным ореховым деревом и украшенные фресками в стиле кватроченто. Пол устилала мозаика, повторяющая узоры древнеримских вилл — геометрические орнаменты, виноградные лозы, маски сатиров. В центре стоял стол размером с небольшой автомобиль: полированный орех, резные ножки в виде львиных лап, поверхность завалена бумагами, картами, раскрытыми папками, телеграммами на бланках OVRA и SIM. Рядом с креслом дуче стоял большой глобус на тяжёлой деревянной подставке; Муссолини любил крутить его, проводя пальцем по границам империи, которую он собирался построить. Слева от стола — камин из белого каррарского мрамора, на полке — бюсты Цезаря, Августа и самого дуче в бронзе. Справа — три высоких окна, выходящие на балкон над площадью; тяжёлые бархатные портьеры цвета бордо были отодвинуты, пропуская вечерний свет. На противоположной стене висело огромное зеркало в позолоченной раме, отражавшее весь зал, и несколько кожаных кресел для посетителей. В углу стоял небольшой столик с графином граппы, стаканами и пачкой египетских сигарет.

Муссолини сидел в своём кресле с высокой спинкой, откинувшись назад. Чёрная рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук сдвинут в сторону. Он держал в руках донесение из Стамбула — несколько машинописных страниц, скреплённых скрепкой. Читал медленно, иногда возвращаясь к отдельным строкам. На столе перед ним лежала ещё одна сводка — из Абиссинии.

Дверь открылась без стука. Только очень немногие могли позволить себе войти так.

Галеаццо Чиано вошёл уверенно, но с лёгким поклоном головы. В руках у него была тонкая кожаная папка с золотым тиснением.

— Добрый вечер, дуче.

Муссолини поднял взгляд от бумаг.

— Садись, Галеаццо. Ты как всегда вовремя. Я уже начал думать, что ты задержишься из-за очередной светской вечеринки.

Чиано улыбнулся и опустился в кресло напротив, положил папку на край стола.

— Вечеринки подождут. Новости важнее.

— Новости всегда важнее, — Муссолини отложил донесение. — Рассказывай. Что нового у немцев?

Чиано открыл папку, вынул три листа и одну фотографию — размытый снимок каравана верблюдов на фоне гор.

— Подтверждение пришло сегодня утром из Анкары, а потом дубликат из Багдада. Через Анатолию и Северную Персию идут грузы. Нефть, авиационные запчасти, химикаты — это то, что на поверхности. А под этим — оружие. Немецкие винтовки Маузер, пулемёты в ящиках, несколько десятков миномётов калибра 81 мм. Есть даже сведения о четырёх полевых орудиях 7,5 см лёгких пехотных гаубиц — их везут в разобранном виде, под видом сельскохозяйственной техники.

Муссолини кивнул, глядя на глобус. Повернул его так, чтобы Афганистан оказался в центре.

— Конечная точка?

— Афганская граница. Перевалы Хайбер и Болан. Дальше — Британская Индия. Посредники в Кабуле — трое: один афганский купец, один бывший военнослужащий британской индийской армии, перешедший на другую сторону, и коммерсант под прикрытием фирмы по торговле коврами.

— Кто платит?

— Деньги идут через швейцарские банки.

Муссолини постучал пальцем по столу.

— Геринг. Опять Геринг. Рейхсканцлер Германии ведёт дела с британцами за спиной Идена.

Чиано развёл руками.

— Именно. Геринг действует против линии премьер-министра Идена. Иден сейчас в Лондоне, пытается удержать кабинет от развала и проводит жёсткую линию против Германии. Но Геринг ведёт закулисные разговоры с другими британцами. С кем именно — пока неясно. Возможно, с военными в Симле, с вице-королём Линлитгоу, с разведкой в Дели. Или с теми, кто считает, что Иден слишком мягок или наоборот слишком жёсткий.

Муссолини встал, подошёл к окну.

— Предательство. Чистое предательство со стороны Берлина. Мы помогаем Герингу укреплять позиции в Европе, а он за нашей спиной договаривается с частью британцев, чтобы те могли спровоцировать восстание в Индии.

— Не с правительством целиком, — Чиано покачал головой. — С частью. Иден хочет держать Германию в узде, а эти другие хотят спокойный тыл в колониях любой ценой. Геринг продаёт им надежду, пока мы отвлекаем внимание в Европе и Африке.

Муссолини повернулся.

— Продолжай.

Чиано наклонился вперёд.

— У нас есть детальные данные. Маршруты: Трабзон — Эрзурум — Тебриз — Мешхед — Герат — Кандагар. Даты отправки: два каравана уже прошли, третий выйдет через десять дней. Номера вагонов на участке Тегеран — Мешхед. Имена трёх главных посредников. Фотографии складов в Кабуле. Если передать это Идену — неофициально, через наш канал в Риме или через французов в Париже, — то британцы получат подарок. Подтверждение того, что они подозревают, но не могут доказать официально. Иден поймёт, что Геринг играет за его спиной.

Муссолини вернулся к столу, сел.

— Ты думаешь, Иден сам об этом не знает?

— Знает частично. Его агенты в Пешаваре и Кветте докладывают о немецких ящиках. Но официально у него нет доказательств. Нет документов, нет имён, нет маршрутов. Если мы дадим ему всё это — он поймёт, что это от нас. Это будет сигнал: Италия не слепо следует за Берлином. Италия готова к диалогу. Италия прагматична.

Муссолини молчал, глядя на бюст Цезаря.

— Прагматична… Мы помогаем тем, кто мешает нам в Африке и Средиземном море. Тем, кто может передать оружие повстанцам в Абиссинии.

— Именно поэтому это работает, — Чиано говорил спокойно. — Если мы поможем Идену заткнуть дыру в Индии и одновременно ударить по Герингу, он может закрыть глаза на наши дела в Абиссинии и Ливии. По крайней мере, на время.

Муссолини взял фотографию каравана, посмотрел на неё.

— Риск велик. Если в Берлине узнают…

— Они не узнают. Канал чистый.

Муссолини кивнул.

— В этом что-то есть. Подготовь пакет. Копии всех донесений, карты, даты, имена.

Чиано закрыл папку.

— Будет готово к утру. Я лично прослежу.

Муссолини махнул рукой.

— Иди. Работай.

Чиано встал.

— Спокойной ночи, дуче.

— Галеаццо.

Чиано остановился у двери.

— Да?

— Иден должен понять, что мы можем быть полезны. И что мы можем быть опасны.

— Он поймёт.

Дверь закрылась.

Муссолини остался один. Он встал, подошёл к столику в углу. Налил граппы в широкий стакан — почти до краёв. Жидкость была прозрачной, с лёгким желтоватым оттенком. Поднял стакан, посмотрел на свет лампы, где она играла мелкими искрами. Выпил одним долгим глотком. Тепло прокатилось по горлу, разлилось по груди.

Он вернулся к столу, взял чистый лист. Написал несколько строк — короткую заметку для себя: дата, ключевые слова, решение. Сложил лист, убрал в верхний ящик, запер на ключ.

Потом подошёл к балконной двери, приоткрыл её. Прохладный мартовский воздух ворвался в зал. Внизу, на площади, горели фонари. Проезжали последние трамваи.

Муссолини стоял на балконе несколько минут. Курил сигарету, глядя на огни города. В голове крутились картины: британские офицеры в Пешаваре, открывающие немецкие ящики, Геринг в Берлине, ведущий тайные переговоры; Иден в Лондоне, получающий конверт и понимающий, что его предают.

Он улыбнулся.