Апрель 1938 года. Кабул.

К середине месяца жара уже не отступала даже после заката, и по ночам воздух оставался тёплым, словно кто-то оставил открытой крышку тандыра. Утром базар просыпался рано, но к полудню движение замедлялось: люди искали тень под навесами, торговцы прикрывали товары влажными тряпками, чтобы фрукты не завяли.

Бертольд пришёл на базар около десяти утра. Он шёл между рядами неспешно, остановился у торговца гранатами, выбрал четыре самых крупных, тёмно-красных, с потрескавшейся кожурой. Пока торговец взвешивал их на старых медных весах, Бертольд заметил Хабибуллу. Тот стоял через два прилавка, у лотка с сушёными абрикосами, и делал вид, что внимательно выбирает. На нём была выцветшая синяя рубаха и серый пояс. Когда их взгляды встретились, Хабибулла чуть кивнул в сторону чайханы «У старого минарета».

Бертольд сначала прошёл ещё несколько рядов, купил горсть фисташек, потом свернул к южному выходу с базара, будто собирался уходить, а затем вернулся через боковой проход и только тогда направился к чайхане. Хабибулла уже сидел там, в дальнем углу, у низкого столика под закопчённой балкой. Перед ним стояла пиала и тарелка с лепёшкой, от которой он отломил совсем немного.

Бертольд сел напротив, поздоровался коротко, заказал себе чай и кусок халвы на блюдце. Хозяин принёс всё быстро, поставил и ушёл к другим посетителям.

— Ты сегодня рано, — начал Хабибулла, когда они остались одни за этим столом.

— Дела не ждут, — ответил Бертольд. — Так что ты хотел мне сказать?

Хабибулла отхлебнул чай, поставил пиалу на стол, посмотрел по сторонам. В чайхане было человек десять: трое погонщиков спали, прислонившись к стене, двое пожилых торговцев тихо переговаривались о ценах на ячмень, ещё несколько человек сидели поодиночке и ели молча.

— Есть один молодой, — сказал Хабибулла тихо. — Зовут Фарид. Лет двадцать пять, из квартала у старой крепости. Последние дни много говорит. Слишком много.

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

— Что именно говорит?

— Говорит, что скоро повезёт караван с оружием. Не просто болтает — называет сроки, говорит про винтовки, про патроны в деревянных ящиках. И ещё добавил, что у него самого дома лежит винтовка. Английская, старая, но в порядке. Показывал кому-то из знакомых, мол, проверял вчера, стреляет отлично.

Бертольд положил оставшийся кусок халвы обратно на блюдце.

— Никаких караванов пока не будет. Ни через неделю, ни через две. Без сигнала — ничего не двигается.

— Я понимаю, — Хабибулла кивнул. — Но он болтает так громко, что уже не только в чайханах слышно. Вчера вечером в квартале у реки его слушали четверо или пятеро. Один из них — парень, который иногда ходит с караванами из Логара. Если британцы поставят уши в тех местах, они услышат. А услышат — начнут копать.

Бертольд отпил чай. Напиток был горячим, с сильным привкусом кардамона.

— Пусть болтает. В Кабуле каждый второй говорит, что у него дома винтовка, а каждый третий — что скоро повезёт что-то важное. Британцы знают это. Они не станут хватать каждого, кто открыл рот. Им нужны имена, маршруты, точные даты, а не пустые слова молодого парня.

Хабибулла помолчал, глядя на пиалу.

— Я тоже так думал сначала. Но он называет вещи, которые лучше не называть. Говорит про Шер-Гали, про то, что старая тропа уже не годится, что нужна новая. Откуда он это знает? Он же не был в последнем караване. Его никто не брал.

Бертольд откинулся чуть назад, прислонился спиной к стене.

— Тогда тем более пусть говорит. Если он знает больше, чем должен, значит, кто-то ему рассказал. Или он подслушивает. В любом случае, если мы его сейчас заткнём, это привлечёт больше внимания, чем все его слова вместе взятые.

— Я не про то, чтобы заткнуть навсегда, — Хабибулла понизил голос ещё сильнее. — Но лучше, чтобы он замолчал хотя бы на время. Поговорить с ним.

Бертольд смотрел на него спокойно.

— А мне зачем ты это рассказываешь?

Хабибулла поднял взгляд.

— Просто чтобы ты был в курсе. Если вдруг начнётся движение вокруг него — допросы, обыски, — ты должен знать, от кого это пошло.

Бертольд кивнул.

— Делай, что считаешь нужным. Только без шума. Без следов.

— Ясно.

Они посидели ещё немного. Хабибулла допил чай, отодвинул пиалу. Бертольд доел халву, оставил несколько монет на столе.

— Когда снова увидимся? — спросил Хабибулла, поднимаясь.

— Когда будет что сказать по делу. Не раньше.

Хабибулла кивнул, вышел первым. Бертольд подождал минут десять, потом тоже поднялся и пошёл в другую сторону — через задний выход чайханы, в узкий переулок.

Он вернулся в дом Мирзы к полудню. Закрыл дверь, прошёл в заднюю комнату, достал из-под половицы блокнот. Записал коротко зашифрованное сообщение: «Ф., 25 лет, квартал у крепости. Говорит про караван с оружием, винтовку дома, упоминает Шер-Гали. Источник — Хабибулла. Пока наблюдать».

Закрыл блокнот, спрятал обратно. Потом лёг на циновку, закрыл глаза. Нужно было обдумать, насколько слова молодого парня могут быть полезны или опасны.

Если Фарид действительно знает детали, которых не должен знать, значит, утечка идёт не только через британского агента, о котором говорили на базаре. Значит, кто-то из своих уже открыл рот — и рассказал не тому человеку. Или Хабибулла сам решил проверить, как Бертольд отреагирует на такую новость. В любом случае, торопиться нельзя.

К вечеру Бертольд вышел снова. Он пошёл не на базар, а к реке, в нижний квартал, где стояли старые дома из сырцового кирпича. Там, среди узких улочек, он нашёл место, откуда был виден двор, о котором говорил Хабибулла. Дом Фарида стоял вторым от угла — невысокий, с плоской крышей, во дворе росло несколько чахлых гранатовых деревьев. Бертольд не подходил близко. Он присел на камень у стены соседнего дома, завернулся в платок так, чтобы лицо было почти закрыто, и стал ждать.

Через час из дома вышел молодой парень — высокий, худощавый, в светлой рубахе и чёрной шапочке. Он огляделся, потом пошёл в сторону базара быстрым шагом. Бертольд подождал, пока тот скроется за поворотом, и пошёл следом — на расстоянии.

Фарид пришёл в чайхану «У реки» — не ту, где обычно собирались контрабандисты, а маленькую, где сидели в основном местные жители квартала. Бертольд не вошёл внутрь. Он остановился через дорогу, у стены старой лавки, и стал смотреть через открытую дверь.

Фарид сел за стол к двум мужчинам лет тридцати. Они заказали чай и лепёшки. Разговор шёл громко — о ценах на муку, о том, что в этом году пшеница уродилась лучше, чем в прошлом. Потом Фарид перешёл на другое.

— Скоро всё изменится, — сказал он, понизив голос, но всё равно достаточно громко, чтобы слышали соседи. — Караван пойдёт. Если всё получится, можно будет купить землю, дом новый построить.

Один из мужчин засмеялся.

— Ты опять за своё? Винтовка твоя небось уже заржавела.

— Не заржавела, — ответил Фарид. — Я её вчера чистил. Стреляет как новая. А караван — это не сказки. Люди говорят.

Бертольд слушал ещё несколько минут. Ничего нового парень не сказал — те же слова про караван, про оружие, про сроки. Но говорил уверенно, будто знал больше, чем остальные.

Потом Фарид поднялся, попрощался и ушёл. Бертольд не пошёл за ним. Он вернулся домой другой дорогой, через старый мост. По пути он думал о том, что Хабибулла, возможно, прав — такой язык может привлечь внимание. Но пока это был просто шум. Шум, который можно использовать. Если британцы услышат про караван, они начнут готовить засаду в одном месте, а груз пойдёт совсем в другом. Пусть Фарид болтает. Пусть его слушают. Главное — чтобы он не знал настоящих маршрутов и настоящих имён.

На следующий день Бертольд пошёл на базар рано утром. Он купил немного специй, потом прошёл к ряду с тканями. Там, среди торговцев шёлком, он заметил Наджиба из Газни — того самого, о котором говорил мулла Абдуррахман. Наджиб стоял у прилавка, торговался за отрез хлопка. Бертольд подошёл ближе, сделал вид, что выбирает товар рядом.

Наджиб заметил его, кивнул коротко.

— Салам, Абдулла-джан.

— Ва алейкум, Наджиб-сахиб. Как дела? Как дорога?

— Дорога пыльная. А дела — как всегда.

Они поговорили о ценах на хлопок, о дожде, который так и не пришёл. Потом Бертольд спросил как бы между делом:

— Слышал, в квартале у крепости молодой парень много говорит. Фарид зовут. Ты его знаешь?

Наджиб пожал плечами.

— Слышал. Болтливый. Но вреда от него пока нет. Молодой, хочет казаться важным. Пусть говорит. Когда поймёт, что слова дорого стоят, сам замолчит.

Бертольд кивнул.

Они разошлись. Бертольд купил ещё немного орехов и вернулся домой. Весь день он провёл в размышлениях. Фарид мог быть просто хвастуном. Мог быть тем, кто случайно услышал обрывки разговоров. А мог быть и ниточкой к тому, кто действительно передаёт сведения британцам. Пока рано решать, что делать. Нужно было ждать.

* * *

Прошло два дня. Хабибулла не сидел на месте. Он знал, что Бертольд ждёт от него действий, но без лишнего шума. Шум, впрочем, получился неизбежным — в Кабуле ничто не остаётся незамеченным.

Он вышел из дома на рассвете, когда улицы ещё были пустыми. Прошёл через нижний квартал, где дома стояли вплотную, а между ними тянулись узкие проходы, заваленные мусором и сухими ветками. Во дворе за низкой глиняной оградой он нашёл Зарифа. Тот сидел на земле, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Глаза полузакрыты, пальцы перебирают воздух, будто ловят невидимые нити. Рубаха грязная, ворот разорван, на подбородке и вокруг рта — тёмные следы копоти от трубки.

Хабибулла присел на корточки в двух шагах.

— Салам, Зариф.

Зариф медленно поднял голову. Узнал. Кивнул, не улыбаясь.

— Ва алейкум ассалам.

Хабибулла достал из внутреннего кармана рубахи маленький свёрток из промасленной бумаги, развернул его на ладони. Кусок опиума — тёмный, плотный, с лёгким маслянистым блеском, размером примерно с крупный грецкий орех.

Зариф смотрел на опиум неотрывно. Губы шевельнулись.

— Свежий?

— Самый свежий, — ответил Хабибулла. — Бери.

Зариф протянул руку, взял осторожно, будто боялся, что свёрток исчезнет. Понюхал, закрыл глаза на секунду.

— Хороший, — прошептал он.

— Это за сегодня, — сказал Хабибулла. — А если сделаешь, о чём попрошу, получишь ещё два таких же. И завтра, и послезавтра — тоже.

Зариф открыл глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Что нужно?

Хабибулла говорил тихо:

— Есть парень. Фарид. Из квартала у старой крепости. Высокий, худой. Носит светлую рубаху и чёрную шапочку. Часто сидит в чайхане «У реки». Ты его видел?

Зариф подумал, кивнул.

— Болтает громко. Про караваны, про оружие.

— Да, это он. Плохой человек. Вор. Негодяй. Обижает людей, лезет куда не просят. Нужно его проучить. Чтобы замолчал. Чтобы другим неповадно было.

Зариф помолчал, повертел опиум в пальцах.

— Как?

— Подойдёшь к нему вечером. В той же чайхане. Скажешь громко, чтобы все слышали: он приставал к твоей сестре. Обвинишь. Он станет отрицать. Тогда достанешь нож. Несколько ударов — не больше.

Зариф смотрел на опиум. Потом поднял взгляд.

— А если меня сразу убьют?

— Не убьют. В чайхане всегда много народу. Они тебя свяжут. Посидеть придётся несколько дней, может, неделю — потом отпустят. А опиум будет ждать тебя после. Я позабочусь.

Зариф долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно. Сделаю.

— Сегодня. После заката. Он приходит туда обычно около восьми.

Хабибулла встал, оставил Зарифа с опиумом в руках и ушёл, не оборачиваясь.

Вечер пришёл быстро. В чайхане «У реки» зажгли керосиновые лампы. Свет дрожал на глиняных стенах. Посетителей было немного: трое пожилых мужчин играли в нарды, постукивая костяшками по доске; двое молодых ели плов из общей тарелки; хозяин за прилавком протирал пиалы.

Фарид пришёл одним из последних. Сел за столик у стены, заказал чай и лепёшку. Рубаха светлая, чистая, чёрная шапочка сдвинута на затылок. Он выглядел спокойным, даже довольным — улыбнулся хозяину, когда тот принёс заказ, отломил кусок лепёшки, стал есть не торопясь.

Зариф появился минут через пятнадцать. Он вошёл пошатываясь — принял немного опиума заранее, чтобы унять дрожь в руках. Нож прятал под рукавом длинной рубахи — старый, с деревянной рукоятью, лезвие недавно точеное.

Он увидел Фарида сразу. Подошёл к столику, остановился напротив.

— Ты Фарид? — спросил он громко.

Фарид поднял голову.

— Да. А ты кто?

— Ты к моей сестре лез, — сказал Зариф, повышая голос так, чтобы услышали все в чайхане. — Приставал к ней на улице. Думал, никто не узнает? Думал, можно безнаказанно приставать к невинной девушке?

В помещении стало тихо. Игроки в нарды замерли. Хозяин перестал протирать пиалу.

Фарид нахмурился, отложил лепёшку.

— Ты о чём? Я твою сестру не знаю. Иди своей дорогой.

— Не знаешь? — Зариф шагнул ближе. — А она тебя знает. Говорил ей слова грязные. Думаешь, можно так себя вести?

Фарид встал. Он был выше Зарифа почти на голову.

— Уходи. Я никого не трогал. Иди отсюда.

Зариф не двинулся. Вместо ответа резко выхватил нож. Лезвие блеснуло в свете лампы.

— Негодяй! — крикнул он и ударил.

Первый удар пришёлся в левое плечо Фарида. Нож вошёл неглубоко, но кровь сразу проступила через ткань рубахи. Фарид отшатнулся, схватился за рану.

— Ты что… — начал он.

Зариф ударил снова — в правый бок, ниже рёбер. Фарид согнулся, попытался оттолкнуть нападавшего свободной рукой.

Люди вскочили. Один из пожилых игроков в нарды бросился вперёд, схватил Зарифа за плечи. Молодой, что ел плов, перевернул столик. Хозяин закричал:

— Держите его! Держите!

Зариф успел нанести ещё два удара — в живот и в грудь слева. Фарид упал на колени. Кровь текла по рубахе, капала на земляной пол. Он пытался зажать раны ладонями.

Люди скрутили Зарифа. Кто-то вырвал нож, кто-то связал ему руки поясом. Зариф не сопротивлялся — он тяжело дышал, смотрел вниз.

Фарид лёг на бок. Дыхание стало коротким, прерывистым. Глаза закатились. Через минуту он затих.

Хозяин наклонился, приложил пальцы к шее.

— Он мёртв.

Кто-то побежал за старшиной квартала. Остальные стояли вокруг тела молча.

Через полчаса пришли люди старшины. Забрали Зарифа, унесли тело Фарида. Помещение опустело.

Новость разошлась по кварталу за ночь. К утру о случившемся говорили везде: на базаре, у колодцев, в лавках. Фарида похоронили днём. Мать плакала дома, братья на кладбище стояли неподвижно.

Зарифа отвели в помещение старшины, потом передали стражникам. Его заперли в маленькой комнате без окон, только с узкой щелью под потолком. Допрос был коротким — он твердил одно и то же: сестру обидел, не стерпел, в гневе ударил. Про опиум не упоминал.

Хабибулла на всякий случай решил пока не появляться в этом квартале. Но он знал: если Зариф заговорит лишнее, никто не поверит наркоману.

Бертольд узнал обо всём утром следующего дня. Торговец специями у южного входа на базар рассказал ему:

— Вчера вечером в «У реки» зарезали молодого. Фарида из квартала у крепости. Какой-то оборванец напал, кричал про сестру. Парень умер на месте. Нападавшего забрали стражники.

Бертольд кивнул, купил специи, заплатил, ушёл. Не спросил ничего лишнего.

Дома он достал блокнот из-под половицы. Записал зашифрованными знаками: «Ф. мёртв. Зарезан вечером в чайхане „У реки“. Нападавший — наркоман, мотив — якобы сестра. Арестован. Болтовня прекращена. Следить за возможными разговорами вокруг ареста».

Закрыл блокнот, спрятал. Потом лёг на циновку, закрыл глаза. Нужно было обдумать последствия.

Смерть Фарида не вызвала большого переполоха. В Кабуле каждый день происходило что-то похожее: ножевые раны, ссоры из-за женщин, старые счёты.

Но Бертольд понимал: такие вещи оставляют следы. Кто-то мог вспомнить, что Фарид говорил о караванах, а потом вдруг умер. Нужно было проверить, не начнёт ли кто-то копать глубже.

Он вышел на базар рано утром следующего дня. Купил немного орехов, прошёл к ряду с тканями. Там встретил Наджиба из Газни. Тот торговался за отрез хлопка.

Бертольд подошёл ближе, сделал вид, что выбирает товар рядом.

— Салам алейкум, Наджиб-сахиб.

— Ва алейкум, Абдулла-джан.

Они поговорили о ценах, о погоде. Потом Бертольд спросил как бы между делом:

— Слышал про вчерашнее в «У реки»? Молодого зарезали.

Наджиб пожал плечами.

— Слышал. Обычное дело. Один наркоман, другой болтал лишнее. Такие кончают быстро.

— А кто этот наркоман?

— Зариф какой-то. Из нижнего квартала. Курит давно, все его знают. Теперь сидит у старшины. Говорят, скоро отправят дальше — в городскую тюрьму.

Бертольд кивнул.

— Ты не думал, почему именно так вышло?

— Зачем? — Наджиб усмехнулся. — Сказал, что сестру обидел — значит, обидел. Ты же сам знаешь, у нас за такое режут без разговоров.

Они разошлись. Бертольд вернулся домой другой дорогой, проверяя, нет ли хвоста.

Вечером он вышел к реке. Прошёл мимо чайханы «У реки» — она была закрыта, дверь забита досками. Люди обходили это место стороной.

Он продолжал слушать, о чём говорят в городе: разговоры на базаре, шёпот в переулках, обрывки фраз в других чайханах. Никто не связывал смерть Фарида с караванами. Никто не упоминал Шер-Гали или старую тропу. Болтовня прекратилась — по крайней мере, в том квартале.

Хабибулла тоже не появлялся. Он затаился — перешёл в другой район, сменил чайханы, стал реже выходить на базар. Знал, что Бертольд оценит осторожность.

Прошла неделя. Зарифа перевели в городскую тюрьму. Говорили, что он молчит, только просит покурить. Стражники смеялись: скоро получит пожизненно — или виселицу, если родня Фарида подаст жалобу. Но жалобы не было. Мать Фарида молчала, братья тоже. Видимо, понимали: лучше не раздувать.

Бертольд сидел на крыше дома Мирзы, смотрел на город. Вечер опускался медленно. Дым от тандыров поднимался вверх. Где-то лаяли собаки. Кабул жил дальше.

Смерть одного болтливого парня ничего не изменила. Караван пойдёт, когда придёт время.

Бертольд спустился вниз, достал блокнот. Записал коротко: «Неделя прошла. Шума нет. Зариф в тюрьме, молчит. Продолжать наблюдение. Следующий шаг — проверка старой тропы».

Он закрыл блокнот. Спрятал. Лёг на циновку. Завтра будет новый день.