Нью-Йорк. Апрель 1938 года.

Нью-Йорк уже окончательно перешёл на весенний лад. Утренние туманы над Ист-Ривер рассеивались к полудню, оставляя после себя влажный воздух. На тротуарах Пятой авеню и Бродвея появились первые открытые зонтики от солнца, продавцы газет выкрикивали заголовки о европейских делах, но большинство прохожих всё ещё предпочитало листать спортивные страницы или колонки о голливудских премьерах. Джеймс Фергюсон Макгрегор, наоборот, не любил слишком шумные улицы: самые важные разговоры велись в самых тихих уголках.

Сегодня он выбрал ресторан «Da Vincenzo» — узкое двухэтажное здание на Западной 48-й улице, между Шестой и Седьмой авеню. Снаружи заведение выглядело скромно: облупившаяся зелёная вывеска, небольшая витрина с бутылками кьянти и оливкового масла, занавеска из бусин на входе. Внутри — низкий потолок с деревянными балками, стены, покрытые потемневшей от времени штукатуркой, маленькие столики, накрытые клетчатыми скатертями, и запах, который невозможно было спутать ни с чем: свежий базилик, медленно томящийся чеснок, оливковое масло первого отжима и лёгкий дым от открытого очага в глубине зала. Семья владельцев, приехавшая из-под Неаполя ещё до введения сухого закона, держала место уже двадцать лет.

Макгрегор пришёл за четверть часа до назначенного времени. Он прошёл мимо стойки, кивнул старшему официанту — седому мужчине с аккуратными усами, который знал его в лицо уже третий год, — и направился в самый дальний угол первого этажа. Там, за тяжёлой бордовой портьерой, стоял столик на двоих, отгороженный от остального зала. Макгрегор сел спиной к стене, лицом к входу. Заказал эспрессо и бутылку холодной минеральной воды. Официант принёс всё без единого слова и исчез.

Ровно в семь часов вечера вошёл Энрико Луккези. Пятидесятидвухлетний мужчина, плотный, широкоплечий, с тёмными густыми волосами, зачёсанными назад без единой выбившейся пряди. Короткая бородка, аккуратно подстриженная, придавала ему вид одновременно солидный и немного старомодный. На нём был костюм из плотного английского твида цвета горького шоколада, жилет с мелкими золотыми пуговицами, галстук бордовый в едва заметную диагональную полоску. На мизинце левой руки — перстень с рубином, который при каждом движении ловил свет и бросал красные блики на скатерть. Луккези владел тремя текстильными фабриками в Нью-Джерси и одной в Пенсильвании, контролировал импорт шёлка-сырца из Комо и шерсти из Тосканы. Но настоящая его ценность заключалась в другом: в сети контактов, которая протянулась через Атлантику и осталась почти нетронутой даже после смены власти в Италии.

Он подошёл к столику уверенно, не оглядываясь. Пожал руку Макгрегору — крепко, коротко, без улыбки. Сел напротив. Официант принёс второй эспрессо и ещё одну бутылку воды, затем растворился в полумраке.

— Джеймс.

— Энрико. Спасибо, что нашёл время.

Луккези сделал глоток кофе и поставил чашку на блюдце.

— Когда ты просишь встретиться именно здесь и именно так, я понимаю, что речь пойдёт о чём-то большем, чем просто бизнес. Говори.

Макгрегор кивнул. Он достал из внутреннего кармана портсигар, предложил сигарету. Луккези отказался — достал свою пачку турецких, закурил. Макгрегор последовал его примеру, выпустил дым в сторону.

— Дуче. Что на самом деле происходит в Италии за фасадом?

Луккези откинулся на спинку стула, скрестил руки.

— Фасад по-прежнему ослепителен. Парады, речи с балкона, новые триумфальные арки, провозглашение империи. Народ выходит на площади тысячами, кричит, машет флагами. Газеты печатают фотографии, где все улыбаются. Но это только оболочка. Под ней — глубокое, тихое недовольство, которое растёт с каждым месяцем.

Он сделал паузу, отпил воды.

— У него врагов больше, чем когда-либо. И не только среди старых противников. Те, кто шёл с ним с первых дней, теперь чувствуют себя обманутыми. Их отодвинули, их заслуги забыли, вся власть сосредоточилась в одном кабинете. Военные круги раздражены до предела: армия недоукомплектована, техника устарела, а деньги уходят на монументальные стройки и показательные манёвры. Промышленники севера — Милан, Турин, Бергамо — открыто ворчат в узком кругу: налоги растут, сырья не хватает, экспорт почти остановился из-за санкций после африканской войны. Даже внутри партии есть люди, которым не нравится нынешний курс. Для многих Италия всегда была ведущей, а теперь оказалась в положении ведомой. Это задевает гордость.

Луккези понизил голос ещё сильнее, хотя вокруг не было никого ближе десяти метров.

— В самом Риме тоже неспокойно. Ближайшее окружение видит перемены. Он стал более подозрительным, реже прислушивается к советам, чаще решает всё сам. Здоровье уже не то: постоянные головные боли, язва, бессонница. Чтобы держаться, он принимает стимуляторы и снотворное в больших дозах. Многие уже шепчутся, что хватка слабеет. И если в подходящий момент появится возможность… изменить ситуацию — это можно сделать без лишнего шума. Автомобильная авария на горной дороге. Внезапный сердечный приступ. Что-то с едой или с лекарствами. В Италии к подобным вещам привыкли. Никто не станет копать слишком глубоко.

Макгрегор затушил сигарету в пепельнице.

— Ты говоришь о том, чтобы его физически не стало.

Луккези посмотрел прямо в глаза.

— Да. У меня есть люди. Проверенные. Те, кто когда-то верил, а теперь разочаровался в нём полностью. Офицеры, которых обошли при распределении должностей. Люди из старых отрядов, которые считают, что всё пошло не туда. Даже один человек из медицинского круга — не идеолог, а прагматик, который думает о завтрашнем дне. Хорошая сумма, новые документы, билет в Аргентину или Бразилию — и они готовы. Сделают всё без следов. Без лишних разговоров.

Макгрегор кивнул, обдумывая каждое слово.

— Это именно то, что потребуется. Но не сегодня.

Луккези прищурился.

— Не сегодня?

— Пока нет. Он ещё нужен. Несколько важных вещей зависят от того, что он остаётся у власти. Первое: Италия пока держится вне большой войны. Если его убрать слишком рано — начнётся борьба внутри. Разные группы потянут в разные стороны, и тогда другая держава получит возможность войти напрямую. Это нам невыгодно. Второе: через посредников он всё ещё обеспечивает поставки нужных ресурсов. Пока он на месте — канал работает. Третье: его нынешняя линия поведения раздражает многих в Лондоне и Париже. Это создаёт дополнительные трещины в европейской картине. Мы используем их. Когда придёт момент — мы сами воспользуемся накопившимся раздражением.

Луккези улыбнулся.

— Ты всегда видишь на три хода вперёд. Хорошо. Люди могут ждать. Но для них главное — деньги. Чтобы семьи были в безопасности. Чтобы после всего можно было исчезнуть без долгов и без преследования.

Макгрегор открыл записную книжку в кожаном переплёте, написал цифру, повернул страницу к собеседнику.

— Первый перевод — пятьдесят тысяч долларов. Через Цюрих, Банк Готтардо. Код — «Vesuvio». Как только будет подтверждение полной готовности — сообщи. Тогда добавим сто пятьдесят. После завершения — ещё двести.

Луккези посмотрел на цифру, кивнул.

— Достаточно, чтобы всех заинтересовать. Аванс пойдёт сразу — это важно для мотивации. Остальное — по факту. Но помни: если мы двинемся — назад дороги не будет. В Риме начнут искать виновных.

— Я в курсе. Поэтому и говорю — держи всё на паузе. Следи за его состоянием здоровья. Если оно резко ухудшится само — это будет идеальный сценарий. Мы просто поможем процессу. Если нет — ждём моего сигнала. Код — «Etna».

Луккези убрал записную книжку во внутренний карман.

— Принято. Связь через тот же почтовый ящик в Бруклине. Каждые десять дней — короткий отчёт: что говорят, кто набирает вес, кто теряет влияние.

Официант принёс закуски: тонко нарезанное прошутто, маринованные артишоки, чёрные оливки, свежий хлеб с хрустящей корочкой и маленькую миску оливкового масла с перцем. Они ели медленно, поддерживая видимость обычного ужина в итальянском ресторане.

Луккези допил кофе, заказал ещё один.

— Ты работаешь сразу по нескольким позициям. Берлин, Вена, Прага… теперь Рим. Не боишься, что какая-нибудь нить оборвётся?

Макгрегор улыбнулся — едва заметно, только уголком губ.

— Я не тяну верёвки. Я вкладываю капитал. Время — самый дорогой актив. Пока другие дерутся за флаги, границы и идеологии, мы покупаем позиции. Когда пыль осядет — мы уже будем на коне.

Они перешли к основному блюду. Луккези взял тальятелле с рагу из дикого кролика, Макгрегор — простую пасту с оливковым маслом, чесноком и пармезаном. Ели неспешно. Разговор плавно перешёл к практическим вопросам: какие текстильные фабрики в Ломбардии и Венето могут скоро подешеветь из-за новых ограничений, как лучше структурировать покупку пакетов акций через голландские и швейцарские холдинги, какие поставки шёлка-сырца ещё можно провести до полного ужесточения валютного контроля.

— Если законы станут строже, — заметил Луккези, накручивая пасту на вилку, — многие семьи захотят выйти из бизнеса быстро. Цены упадут до минимума. Мы можем войти по самой низкой стоимости.

— Составь список компаний. Приоритет — Комо, Бергамо, Варезе. Финансирование организую в течение недели.

К половине десятого зал опустел почти полностью. Остались только двое постоянных посетителей за стойкой да официант, который протирал бокалы. Луккези допил последний глоток кьянти — они взяли бутылку десятилетней выдержки.

— Тогда до связи, Джеймс. Будь внимателен. Даже в Нью-Йорке иногда появляются лишние уши.

Макгрегор встал первым.

— Всегда внимателен. Удачи, Энрико. Держи руку на пульсе.

Они пожали руки. Луккези вышел через служебный ход, ведущий в узкий переулок. Макгрегор остался на минуту, допил кофе. Он думал о том, как тонка грань между порядком и беспорядком. Пока Дуче нужен. Но окно возможностей сжимается — так же быстро, как в Берлине, Вене и Праге.

Он расплатился наличными, оставил щедрые чаевые, вышел на улицу. Такси уже ждало у тротуара. Макгрегор сел на заднее сиденье, назвал адрес отеля на Парк-авеню. Машина тронулась плавно, увозя его сквозь огни Манхэттена. Впереди ждали новые цифры, новые имена, новые расчёты.

* * *

Рим. Апрель 1938 года.

Муссолини находился в своём кабинете уже с семи утра. Он предпочитал начинать день рано — пока город ещё не проснулся полностью, пока телефон молчит, а курьеры не принесли свежую пачку телеграмм. Сегодня на нём была та же чёрная рубашка, но пуговицы на манжетах расстёгнуты, рукава закатаны выше локтей. На столе привычный беспорядок: карты, раскрытые папки, несколько исписанных листов, синий карандаш, который он крутил в пальцах, когда думал. Глобус стоял чуть сдвинутым в сторону.

Он читал последнюю сводку из Анкары — короткий текст, отпечатанный на машинке, с пометками красным карандашом. Рядом лежала фотография: размытый снимок грузовика у перевала, ящики с немецкой маркировкой, частично скрытые брезентом. Муссолини отложил лист, потёр висок. Голова была ясной, но в животе уже несколько дней ощущалась постоянная тяжесть — не острая боль, а именно тяжесть, как будто внутри положили горячий камень.

Дверь открылась. Галеаццо Чиано вошёл в кабинет. На нём был лёгкий серый костюм, почти летний, белая рубашка, галстук цвета тёмной вишни. В руках — тонкая папка из мягкой кожи.

— Доброе утро, дуче.

Муссолини поднял взгляд.

— Доброе, Галеаццо. Садись.

Чиано опустился в кресло напротив, положил папку на край стола, но не спешил её открывать. Вместо этого внимательно посмотрел на Муссолини.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

Муссолини коротко улыбнулся.

— Замечательно. Спал пять с половиной часов. Проснулся без головной боли. Всё нормально, жить буду.

Чиано перевёл взгляд ниже. На столе, чуть в стороне от карт и бумаг, стояла знакомая бутылка граппы — без этикетки, с тяжёлой гранёной пробкой. Рядом — широкий стакан, на дне которого ещё оставалось немного прозрачной жидкости.

— У тебя же язва, — сказал Чиано спокойно, без осуждения. — В марте ты три дня почти ничего не ел. Врачи предупреждали, что пить алкоголь сейчас — это как играть с огнём.

Муссолини пожал плечами.

— Сейчас всё замечательно. Боль ушла. Аппетит вернулся. Вчера вечером даже съел целую порцию оссобуко. Давай к делу.

Чиано кивнул — не стал спорить. Открыл папку, вынул несколько листов и одну фотографию — чёткий снимок склада с ящиками, на которых виднелись немецкие клейма.

— Британцы ответили. Ответ пришёл через парижский канал. Текст короткий, но ясный. Они благодарны. Очень благодарны. Пишут дословно: «Сведения, полученные от ваших источников, позволили предотвратить серьёзное нарушение стабильности в северо-западной Индии». Провели обыски. Нашли четыре ящика с частями миномётов калибра 81 мм, двадцать семь винтовок Маузер в заводской смазке, несколько тысяч патронов. Всё было упаковано под видом запасных частей для сельскохозяйственных тракторов. Арестовали троих: афганского купца, бывшего сипая и одного персидского посредника, который вёз деньги.

Муссолини кивнул, глядя на фотографию.

— Иден лично подписал благодарность?

— Да. Его инициалы внизу. Ещё добавлено: «Мы теперь с большей ясностью видим попытки отдельных лиц в Берлине вести самостоятельную политику в обход официальной линии». Они уже направили запрос в Анкару и Тегеран с требованием усилить контроль за караванами. Иден дал указание своим людям в Симле и Дели проверить все недавние поставки «сельхозтехники» за последние четыре месяца.

Муссолини провёл пальцем по карте вдоль линии от Трабзона до Кандагара.

— Насторожены, но дверь не закрывают. Это уже успех.

— Именно. Они осторожны. Не доверяют до конца, но и не отказываются от контакта. Вчера вечером пришло ещё одно сообщение — уже через французов в Стамбуле. Просят, если у нас появится что-то по Персидскому заливу, по поставкам в Саудовскую Аравию или по новым маршрутам через Белуджистан, — передать немедленно. Взамен обещают «рассмотреть возможность смягчения позиции по итальянским интересам в Северной Африке» на майской сессии Лиги Наций.

Муссолини хмыкнул.

— Они всегда «рассматривают». Но хотя бы не говорят «нет» сразу. Хорошо. Будем держать их на крючке. Как только получим следующую порцию — подкинем и им, и американцам. Через разные каналы. Пусть каждый думает, что он получает эксклюзив.

Чиано улыбнулся — едва заметно.

— Раскладываем яйца в разные корзины.

— Именно так. Одна корзина может упасть. Или её могут разбить нарочно. А когда их несколько — всегда останется пара целых.

Чиано перевернул страницу.

— Ещё деталь. Наши люди в Анкаре перехватили разговор двух немецких коммерсантов. Геринг в бешенстве. На совещании в Берлине он орал, что маршрут «слили предатели». Ищут утечку внутри своего аппарата — в Абвере, в Министерстве экономики. На нас они пока не вышли.

— Пусть роются, — Муссолини откинулся в кресле. — Чем дольше они ищут у себя под кроватью, тем меньше смотрят в нашу сторону.

Чиано кивнул.

— Следующий караван они отложили. Говорят — на три, может, на четыре недели. Маршрут, скорее всего, изменят. Мы уже поставили наблюдателей на новые точки.

Муссолини взял фотографию склада, посмотрел на неё ещё раз, потом отложил.

— Хорошо. Держи меня в курсе ежедневно. Если Иден или кто-то из его ближайших людей захочет личной встречи — соглашайся. Место любое: Цюрих, Женева, Монако, даже Венеция, если они захотят. Но только после того, как мы получим от них что-то твёрдое. Не обещания. Цифры. Подписи. Конкретные сроки.

— Понял. Канал готов. Я уже предупредил нашего человека в Париже.

Чиано закрыл папку.

— Пока всё. Если ничего срочного не случится — до вечера.

Муссолини кивнул.

— Иди. Работай.

Чиано встал, коротко поклонился и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Муссолини остался один. Он посидел неподвижно несколько секунд, глядя на глобус. Потом протянул руку к бутылке граппы. Пробка вышла легко. Он налил в стакан чуть больше половины. Поднял стакан, посмотрел на свет из окна. В граппе играли мелкие искры.

Выпил медленно, одним долгим глотком. Тепло прошло по горлу, разлилось по груди, опустилось ниже.

Поставил стакан. Налил ещё раз — теперь уже полный. Поднёс к губам.

И вдруг он почувствовал резкий укол в животе, словно кто-то вонзил тонкую иглу и резко повернул. Муссолини замер. Поставил стакан так быстро, что жидкость плеснулась на бумаги. Он согнулся, прижал ладонь к животу чуть ниже рёбер. Лицо исказилось. Боль пришла второй волной — глубже, острее, как будто внутри что-то лопнуло.

Он тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. Правая рука потянулась к верхнему ящику. Открыл его рывком. Пальцы нащупали маленькую стеклянную баночку. Открыл крышку дрожащими пальцами, вытряхнул три таблетки на ладонь. Налил в чистый стакан воды, глоток вышел судорожным, часть пролилась на рубашку.

Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Дыхание было коротким, поверхностным. Боль медленно отступала — сначала стала тупой, потом превратилась в тяжёлую пульсацию, потом и она ослабла.

Муссолини открыл глаза. Посмотрел на бутылку. Потом на стакан, в котором осталось меньше трети. Протянул руку — но остановился. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от горлышка.

Он закрыл бутылку пробкой. Поставил её за стопку папок — так, чтобы она оказалась скрыта от прямого взгляда.

Встал. Прошёл к окну. Открыл обе створки. В комнату ворвался тёплый воздух — запах цветущих акаций, далёкий шум трамваев на Пьяцца Венеция, голоса мальчишек, гоняющих мяч в переулке. Он постоял так две минуты, дышал глубоко. Боль почти ушла. Осталась только знакомая тяжесть в животе.

Вернулся к столу. Сел. Взял чистый лист. Написал коротко, твёрдыми буквами:

«Апрель. Британцы благодарны. Немцы ищут внутри. Здоровье — контролировать. Граппу — убрать подальше из кабинета.»

Сложил лист вдвое. Убрал в тот же ящик, где лежала баночка с таблетками. Запер ключом.

Потом взял телеграмму из Лондона. Синий карандаш снова появился в руке. Он начал читать заново, делая пометки.