Апрель 1938 года принёс в Кабул сухой жар. Дни стали длиннее, солнце поднималось высоко уже к восьми утра, и тени от глиняных дувалов укорачивались с каждой минутой.

Бертольд фон Кляйн покинул дом Мирзы сразу после полуденного намаза. Он надел старую чёрную чоку, потёртую на локтях, широкие шаровары цвета пыли и серый пуштунский платок, завязанный так, чтобы край закрывал нижнюю часть лица. В руках у него была простая корзина с несколькими лепёшками и кувшином воды, на плече — старый бурдюк. Всё выглядело как у обычного человека, который идёт в кишлак навестить родственников.

Он выбрал путь через юго-западные окраины, где дома редели, а вместо них начинались заросли тамариска и сухие арыки. Прошёл мимо старой мельницы, давно заброшенной, потом свернул на едва заметную тропу, ведущую к холмам. Здесь уже не встречались люди — только редкие пастухи вдалеке да пара шакалов, мелькнувших между камнями.

Через сорок минут ходьбы он добрался до места. Это был небольшой овражек, заваленный крупными валунами. Один из них, с плоской верхушкой, служил ориентиром. Бертольд огляделся — никого. Только ветер шевелил сухую траву да где-то высоко кружил коршун.

Он подошёл к валуну с северной стороны, опустился на колени и руками отгрёб мелкий щебень. Под ним открылась плоская каменная плита, прикрытая слоем земли. Бертольд сдвинул её в сторону. В углублении лежал металлический ящик, обмотанный промасленной тканью. Он вытащил его, открыл. Внутри находился передатчик — компактный, немецкого производства, с набором батарей и антенной в виде складной проволоки. Рядом — блокнот в кожаной обложке и карандаш.

Бертольд разложил оборудование под нависшим камнем. Проверил соединения, вставил батареи. Часы показывали без двенадцати минут три. Время приёма — ровно пятнадцать ноль-ноль по кабульскому времени.

Он настроил частоту, надел наушники. В эфире сначала была тишина, потом послышались помехи — далёкие разряды, обрывки чужих передач на других языках. Ровно в три часа начался сигнал. Сначала позывные — короткая серия точек и тире, знакомая последовательность. Потом текст, медленно, буква за буквой.

Бертольд записывал карандашом, не отрывая взгляда от бумаги. Сообщение пришло на одной из стандартных шифровок Абвера — простой заменой, но с ежедневно меняющимся ключом.

«Абдулле. Первая партия прошла намеренно. Британцы знали маршрут, но дали пройти для наблюдения. Теперь ждут следующую. Вероятна засада в районе Ланди-Котал или на подходе к перевалу Шер-Гали в период с 20 по 30 апреля. Возможен источник утечки внутри цепочки. Проверьте Хабибуллу, Исмаила и людей из Газни. Не используйте старые тропы. Измените состав погонщиков. Новая партия только после дополнительного подтверждения. Будьте крайне осторожны. Конец.»

Он прочитал текст дважды, запоминая каждое слово. Потом сжёг листок над маленьким огнём от спички. Пепел развеял по ветру. Передатчик уложил обратно в ящик, закрыл, засыпал щебнем, придавил плитой. Всё заняло меньше десяти минут.

Бертольд сел на камень, достал лепёшку и отломил кусок. Жевал медленно, глядя на город внизу. Отсюда Кабул казался размазанным пятном глиняных крыш, минаретов и зелёных пятен садов. Где-то там, среди этих улиц, находился человек, который передавал сведения британцам. Или несколько человек. Первая партия прошла не потому, что они были слепы. Её пропустили нарочно — чтобы посмотреть, куда пойдёт груз, кто встретит, как далеко тянется цепочка.

Он допил воду из кувшина, поднялся. Обратный путь выбрал другой — через высохшее русло арыка, потом вдоль старой стены какого-то заброшенного сада. Шёл неспешно, как человек, у которого нет забот.

К четырём часам он уже входил в город через западные ворота. Чайхана «Сайид-ага» стояла на перекрёстке трёх улочек, недалеко от мечети Пули-Хишти. Небольшое заведение с низким потолком, деревянными столами и лавками вдоль стен. Здесь собирались в основном люди из окрестных кишлаков и мелкие торговцы.

Бертольд вошёл, поздоровался с хозяином — пожилым Саидом, у которого правая рука была короче левой после старой раны. Саид молча поставил перед ним пиалу зелёного чая и тарелку с сушёным урюком. Бертольд сел у стены.

За соседним столом сидели четверо: двое пожилых афганцев в белых чалмах, молодой парень с короткой бородой и молчаливый мужчина средних лет в тёмном чапане. Они говорили о ценах на пшеницу.

— В этом году урожай будет лучше, — сказал один из стариков. — Дожди прошли вовремя. Если получится, то хорошо поторгуем.

— Главное, чтобы в городе было спокойно, — ответил второй. — Говорят, в горах опять нашли склад с патронами. Новые, блестящие. Откуда они берутся?

Молодой парень усмехнулся.

— Оттуда, откуда всегда. Кто-то везёт, кто-то покупает. А британцы ищут, но находят только пустые мешки.

Мужчина в тёмном чапане молчал, только пил чай маленькими глотками и смотрел в сторону входа.

Бертольд отпил из пиалы. Чай был крепкий, с привкусом мяты. Он взял немного урюка, положил в рот. Слушал разговор дальше.

Через несколько минут вошёл Хабибулла. Он оглядел зал, заметил Бертольда, подошёл и сел напротив.

— Абдулла-джан, — сказал тихо, — ты сегодня рано в городе.

— Дела, — ответил Бертольд. — А ты откуда?

— С юга. Встречался с людьми из Газни. Всё спокойно. Говорят, следующую партию можно уже готовить.

Бертольд кивнул, не отвечая сразу. Посмотрел на Хабибуллу внимательно. Тот выглядел как всегда: спокойный, немного усталый от дороги, но уверенный.

— Скоро будем говорить о следующей, — сказал Бертольд. — Но сначала нужно кое-что проверить.

Хабибулла поднял брови.

— Что-то не так?

— Первая прошла слишком чисто. Британцы не дураки. Они могли видеть, но не трогать. Чтобы посмотреть, что будет дальше.

Хабибулла помолчал, глядя в пиалу.

— Думаешь, кто-то из наших?

— Возможно. Или кто-то видел и рассказал. Нужно менять людей. Не всех, но тех, кто был в последнем караване. Особенно новых.

— Братья из Газни?

— Их тоже проверим.

Хабибулла кивнул.

— А тропы?

— Старые пока использовать не будем. Есть одна — севернее Шер-Гали. Дорога дольше на два дня, но патрулей почти нет. Я проверю её сам через неделю.

Они замолчали. Саид принёс ещё чая. В чайхане стало многолюднее — подошли ещё трое, сели за дальний стол.

— Исмаил спрашивал про тебя вчера, — сказал Хабибулла. — Хотел встретиться. Говорит, есть человек, который может дать мулов дешевле.

— Пусть подождёт. Сейчас не время торопиться.

Хабибулла допил чай, поднялся.

— Если что — я в старом доме у реки. Найдёшь.

— Найду. Будь осторожен.

Хабибулла ушёл. Бертольд остался сидеть. Он заказал ещё одну пиалу, потом ещё. Слушал обрывки разговоров вокруг. Кто-то жаловался на цены на хлопок, кто-то рассказывал о свадьбе в соседнем кишлаке.

К вечеру в чайхану зашёл Исмаил. Он увидел Бертольда, улыбнулся, подошёл.

— Абдулла-джан, я как раз хотел с тобой поговорить! Давно не виделись.

— Садись, — сказал Бертольд. — Чай будешь?

Исмаил сел, заказал себе пиалу и лепёшку с мёдом.

— Слышал, ты опять куда-то ходил, — начал он без предисловий. — Люди говорят, что видели тебя на южной дороге.

— Люди много чего говорят, — ответил Бертольд. — А ты что делаешь?

— Торговля. Ковры, орехи. Всё как обычно. Но на базаре шепчутся. Будто британцы кого-то ищут.

Бертольд улыбнулся краем губ.

— Пусть ищут.

Исмаил наклонился ближе.

— А если серьёзно? Следующая партия когда?

— Не скоро. Нужно подождать. Британцы могут быть настороже.

— Деньги есть?

— Есть. И будут ещё.

Исмаил кивнул, откусил лепёшку.

— Если понадобится кто-то новый — погонщики, мулы, — скажи. У меня есть люди из Логара. Надёжные.

— Запомню. Спасибо.

Они посидели ещё немного. Потом Исмаил поднялся.

— Будь осторожен, Абдулла-джан. Времена неспокойные.

— Я всегда осторожен.

Исмаил ушёл. Бертольд остался один. Он допил чай, оставил монеты на столе и вышел на улицу.

Солнце уже садилось за холмы. На базаре зажигали лампы.

В голове крутились слова из шифровки. Первая партия — приманка. Засада ждёт. Крот где-то рядом. Нужно менять всё: людей, тропы, время. И найти того, кто говорит лишнее.

Он свернул к дому Мирзы. Надо отдохнуть и думать, что делать дальше.

* * *

Через два дня после разговора в чайхане Бертольд снова оказался на большом базаре Кабула. Утро выдалось ясным, ночная прохлада ещё задерживалась в тени высоких стен, хотя солнце уже поднималось над восточными холмами и начинало припекать. Он шёл между рядами лавок медленно, не торопясь, как человек, у которого есть время присмотреться к товару и к людям.

Ряды тянулись длинными линиями: сначала сушёные фрукты и орехи — горы урюка, миндаля, фисташек, разложенные на чистых тряпках; потом ткани — яркие куски хлопка и шёлка, сложенные стопками или развешанные на верёвках; дальше медные кувшины и подносы, отполированные до блеска; ковры с узорами из красного, синего и охристого, аккуратно свёрнутые или разложенные на земле. Торговцы переговаривались с покупателями, торговались громко, но без злобы, хлопали в ладоши, когда сделка завершалась. Мальчишки носились, разнося воду в глиняных кувшинах или собирая упавшие монеты. Ослики стояли привязанными к столбам, терпеливо жевали сено, иногда мотали головами, отгоняя мух.

Бертольд остановился у прилавка с орехами. Взял горсть миндаля, поднёс к носу — свежий, чуть сладковатый запах. Заплатил мелкими монетами, сунул сдачу в карман шаровар. Пока торговец отсчитывал ещё несколько орехов в бумажный свёрток, рядом возник пожилой афганец. Ему было за шестьдесят, лицо покрыто глубокими морщинами от долгого солнца, борода седая, подстриженная ровно, глаза тёмные, внимательные. На нём был чистый белый тюрбан и тёмно-коричневый чапан из плотной шерсти — не новый, но ухоженный. В руках — небольшая сумка из грубой ткани, через плечо перекинута верёвка.

— Салам алейкум, Абдулла-джан, — произнёс старик.

Бертольд повернулся, узнал его сразу. Мулла Абдуррахман из старого квартала у реки Кабул. Человек тихий, уважаемый в своём махалле, иногда появляющийся на базаре, чтобы купить пряности, ткань для жены или что-то для внуков. Они пересекались пару раз раньше — это были короткие приветствия, разговоры о погоде, о том, что пшеница в этом году взойдёт лучше, если дожди не подведут.

— Ва алейкум ассалам, мулла-сахиб, — ответил Бертольд. — Как здоровье семьи?

— Слава Аллаху, все живы-здоровы. А у тебя как?

— Тоже слава Аллаху. Дела идут.

Старик кивнул, посмотрел по сторонам — не то чтобы опасливо, а просто привычно, как человек, который давно живёт в этом городе и знает, что уши есть везде.

— Абдулла-джан, если не очень занят, зайди ко мне домой. Живу недалеко, за медресе, в третьем переулке от реки. Чай попьём, поедим. Жена утром напекла самсы с мясом, ещё горячие. И лепёшки свежие, только из тандыра.

Бертольд не стал отказываться. Отказ мог породить ненужные вопросы, а приглашение в дом — это всегда шанс услышать то, что на базаре говорят шёпотом.

— Хорошо. Пойдём, мулла-сахиб.

Они двинулись вместе через толпу. Мулла шёл неспешно, иногда останавливался, чтобы поздороваться с знакомыми лавочниками. Один торговец специями протянул ему щепотку шафрана на пробу, другой спросил, не нужен ли свежий кардамон. Мулла отвечал коротко, вежливо, но не задерживался. Прошли мимо рядов с медными изделиями, потом свернули в узкий переулок. Здесь дома стояли теснее, стены из сырцового кирпича отбрасывали длинные тени, воздух пах пылью и дымом от очагов. Дошли до небольшого дворика с низкой деревянной дверью, обитой полосками железа. Мулла постучал три раза. Дверь открыла женщина в синем покрывале, лицо закрыто, видны только глаза. Она молча отступила в сторону.

Внутри дом оказался скромным, но опрятным. Глинобитные стены побелены известью, пол устлан циновками из камыша, в центре комнаты — низкий дастархан, вокруг разложены подушки, обшитые старым, но чистым материалом. Во дворе журчал маленький фонтанчик — вода текла из глиняной трубы в каменную чашу, оттуда уходила в землю. Запах свежего хлеба и жареного мяса витал по комнатам.

— Садись, Абдулла-джан, — сказал мулла, указывая на место у стены, где было чуть прохладнее. — Сейчас всё принесут.

Жена вышла и вскоре вернулась с подносом. На нём стояли пиалы с зелёным чаем, большая тарелка с самсой — золотистой, пышной, ещё дымящейся, миска густого йогурта, свежие лепёшки, маленькая глиняная чашка с мёдом, горсть сушёного инжира.

Бертольд сел, принял пиалу. Чай был горячим, с лёгким ароматом кардамона и мяты.

— Ешь, не стесняйся, — повторил мулла. — Самса только что из тандыра, мясо свежее.

Они ели сначала молча. Бертольд откусывал самсу небольшими кусками — хрустящее тесто, внутри сочная баранина с луком, зирой и перцем. Запивал чаем. Мулла ел аккуратно, не торопясь, иногда отрывал кусок лепёшки, макал в йогурт.

После второй пиалы мулла отставил свою посуду, вытер руки о тряпку, лежащую рядом.

— Абдулла-джан, я тебя не просто так позвал. Есть разговор, который лучше вести не на базаре.

Бертольд поднял взгляд, но внешне оставался спокойным.

— Слушаю внимательно.

Мулла понизил голос, хотя в доме, кроме них двоих, никого не было — жена ушла во внутренние комнаты, закрыв за собой занавеску.

— В Кабуле ходят слухи. Говорят, среди нас живёт один британец. Уже давно, может, годы. Выдаёт себя за афганца — говорит на нашем языке без малейшего акцента, одевается как мы, даже намазы совершает правильно. Никто не знает, кто именно, но люди начинают замечать.

Бертольд продолжал пить чай маленькими глотками. Не перебивал.

— Откуда такие слухи пошли?

— Люди говорят в чайханах. Особенно те, кто ходит через перевалы. Контрабандисты, погонщики, купцы из Ланди-Котал и Джелалабада. Один из них, Наджиб из Газни, недавно рассказывал знакомым. Мол, два года назад в Джелалабаде видел человека — высокий, борода тёмная, но не очень густая, глаза светлые, почти серые. Сидел в чайхане, разговаривал с купцами, шутил по-нашему, а потом исчез. И вот недавно кто-то опять упомянул — будто этот же человек теперь в Кабуле. Помогает британцам следить за караванами, знает маршруты, знает имена.

— Имя называют?

Мулла покачал головой.

— Нет. Никто не знает имени. Только приметы: высокий, светлые глаза, борода тёмная, говорит без акцента. И очень осторожный — никогда не задерживается долго в одном квартале, меняет места, где ночует, где ест.

Бертольд отломил кусок лепёшки, обмакнул в мёд, прожевал медленно.

— А откуда вообще пошёл этот слух? Кто первый об этом рассказал?

— Начал Наджиб. У него в прошлом месяце британцы перехватили груз недалеко от перевала Шер-Гали. Потерял пятьдесят мулов с товаром. Он жаловался знакомым, говорил, что маршрут знали только трое, и все трое свои. А потом добавил: «Это не наши сдали. Это чужак среди нас ходит, притворяется». Другие слушали, кивали. Кто-то вспомнил того человека из Джелалабада, кто-то добавил свои истории. Мол, давно подозрения были — слишком чисто иногда грузы проходят, а иногда их берут точно в нужном месте. Слух разошёлся быстро.

Бертольд кивнул.

— Слухи, мулла-сахиб. Базар ими живёт. Один сказал, другой добавил от себя, третий приукрасил, чтобы интереснее звучало. Британцы ищут, это правда, патрули ставят, засады готовят. Но чтобы один из них годами жил среди нас, ел нашу еду, молился в наших мечетях… Слишком сложно. Язык, обычаи, манеры — люди бы заметили хоть что-то.

Мулла вздохнул, посмотрел в свою пиалу.

— Может, и так. Я тоже думаю — скорее всего, просто разговоры. Но осторожность не помешает. Времена неспокойные, каждый новый человек на дороге может быть тем, кто смотрит и докладывает.

— Согласен. Лучше лишний раз проверить, чем потом жалеть.

Они помолчали. Мулла налил ещё чая себе и гостю. Жена принесла ещё одну тарелку самсы. Бертольд поблагодарил, но отказался — наелся.

— Ты прав, Абдулла-джан, — сказал мулла. — Я просто подумал, вдруг тебе нужно это знать. Ты же по торговле ходишь, по кишлакам, с людьми встречаешься. Если услышишь что-то похожее…

— Услышу — запомню. Спасибо, что рассказал.

Они допили чай. Бертольд встал, поблагодарил ещё раз за угощение.

— Пора идти. Дела ждут.

Мулла проводил его до двери.

— Заходи ещё. Дом открыт всегда.

— Обязательно. Хайр.

Бертольд вышел на улицу. Солнце уже стояло высоко, тени почти исчезли. Он шёл обратно к базару другой дорогой — через старый мост, потом вдоль реки. Шёл неспешно, но внимательно смотрел по сторонам: кто идёт следом, кто останавливается. Никого подозрительного.

В голове крутились слова муллы. Высокий. Светлые глаза. Тёмная борода. Говорит без акцента. Если такой человек существует, то именно он мог знать о первой партии. Именно он мог передать британцам маршрут, чтобы те пропустили караван нарочно — проследили, куда пойдёт груз, кто встретит, кто примет. Хабибулла, Исмаил, люди из Газни, погонщики — все они могли встречаться с ним, говорить, не подозревая. Или один из них уже давно работает на него.

К полудню Бертольд вернулся в дом Мирзы. Закрыл дверь на тяжёлый засов, прошёл в маленькую комнату без окон на улицу. Сел на ковёр, достал небольшой блокнот — не тот, что для шифровок, а простой, для заметок. Записал коротко, мелким почерком: «Слух о британце в Кабуле. Нет имени. Приметы: высокий, светлые глаза, тёмная борода. Источник — Наджиб из Газни. Проверить, кто с ним общается».

Закрыл блокнот, спрятал под отставшую половицу в углу. Потом лёг на спину, заложил руки за голову. Нужно было подумать. Если слух правдив, то крот не просто среди афганцев — это человек, которого все принимают за своего. Значит, искать нужно не по именам, а по поведению. Кто слишком много знает, но мало говорит. Кто появляется в нужных местах в нужное время. Кто никогда не попадает в неприятности.

Вечер пришёл быстро. Когда солнце село за холмы и Кабул зажёг первые лампы, Бертольд вышел снова. Направился к чайхане «У старого минарета» — небольшому заведению в нижнем конце базара, где собирались люди с гор, погонщики, контрабандисты.

Он сел в дальнем углу, заказал пиалу и лепёшку. Слушал разговоры. Говорили о дожде — придёт или нет, о цене на муку, о новостях из Пешавара, о том, что в Ланди-Котал опять усилили патрули. Никто не упоминал никакого чужака среди своих — такие вещи не обсуждали открыто, даже вполголоса. Но Бертольд заметил: несколько мужчин из Газни сидели за дальним столом, переговаривались тихо, иногда бросали взгляды по сторонам. Один из них был Наджиб — высокий, с короткой бородой, в пыльном чапане. Он говорил мало, больше слушал.

Бертольд допил чай, вышел на улицу, когда уже стемнело. Ночь была тёплой, звёзды ярко горели над холмами. Домой шёл длинной дорогой, через пустые переулки, проверяя, нет ли хвоста.

Нужно было действовать осторожнее, чем раньше. Следующая партия — только после того, как удастся понять, кто этот человек. Или хотя бы сузить круг тех, кто может быть им. Или тем, кто с ним говорит.

Он лёг спать поздно. Мысли не отпускали: высокий, светлые глаза, говорит без акцента. Кто-то, кого видят каждый день. Кто-то, кого никто не подозревает по-настоящему.