Гауптштурмфюрер Леман сидел в своем домашнем кабинете и ждал телефонного звонка. Он был спокоен и сосредоточен, как всегда бывало, когда решение уже принято, а последствия еще не наступили.
Человек, которого он нашел, был старшим служащим в отделе транзитных перевозок. Звали его Генрих Фосс. Пятьдесят три года, член национал-социалистической рабочей партии с тридцать третьего, выслуга лет, никаких взысканий.
И — многотысячные долги, о которых Леман узнал случайно еще полгода назад. Жена чиновника тяжело болела, лечение стоило бешеных денег, а партийная касса помогала неохотно. Фосс согласился сразу. Даже не спросил, кто и зачем.
Просто назвал цену — пять тысяч марок. Половина вперед. Леман заплатил из тех средств, что держал на крайний случай. Теперь оставалось ждать и надеяться, что чиновник не подведет. Или что его не раскроют раньше времени.
Зазвонил телефон. Гауптштурмфюрер снял трубку, молча слушал, потом положил. Фосс назначил встречу на завтра. В том самом кафе, где Леман встречался с гауптшарфюрером. Возможно стоило насторожиться, но времени не было. Скорцени мог отыскать обходной путь.
Сотрудник транспортного отдела пришел ровно в семь. Невысокий, лысеющий, в потертом, но чистом костюме. Под глазами темные круги. Видно, не спал несколько ночей. Леман указал ему на стул напротив.
— Деньги принесли? — спросил тот сходу.
Гауптштурмфюрер кивнул, положил на стол конверт:
— Здесь две с половиной тысячи. Остальные — когда сделаете.
Чиновник быстро спрятал конверт во внутренний карман.
— Что нужно сделать?
— Оформить командировку в оккупированные районы, транзитом через Варшаву, в Минск.
Фосс нахмурился.
— Разве Минск наш? — спросил он. — Говорят, фронт стабилизировался, и доблестные войска Рейха не слишком-то продвигаются…
— Это не ваше дело.
Чиновник помолчал, потом кивнул, ведь это и впрямь не его собачье дело:
— Когда нужны документы? — спросил он.
— Вчера, — с усмешкой произнес Леман. — На имя Вильгельма Вебера, сорока лет, инженера-путейца, который направляется для восстановления железнодорожных путей в Минске. Все данные и фотографию я вам сейчас передам.
— Бумаги будут готовы, но предупреждаю, если что-то пойдет не так, я вас не знаю. Денег не брал, ничего не обещал.
— Договорились.
Получив еще конверт с данными, Фосс ушел, не оглядываясь. Гауптштурмфюрер остался сидеть, неспешно допивая кофе. Теперь оставалось только ждать. И молиться, если бы он умел, чтобы этот чинуша не подвел. И чтобы информация вовремя ушла в Москву.
Беспокоило, что «Вильгельм Вебер» перед переходом линии фронта, перестанет быть немцем, а вот кем он станет за линией фронта, это Вилли Леману было неизвестно. Значит, его должны взять при переходе.
Младший советник отдела транспортных перевозок сидел за своим столом и перебирал бумаги. Перед ним лежала папка с документами на имя Вильгельма Вебера, инженера-путейца, командированного в Минск по линии Имперского министерства путей сообщения.
Все печати, все подписи, все разрешения были оформлены. Документы были почти подлинные, ведь этот Вильгельм Вебер существовал на самом деле. По крайней мере — пока, но это, опять же, не его дело.
— Хорошая работа, Фосс, — сказал начальник отдела, когда Фосс принес ему эти бумаги на подпись. — Аккуратно сделано. Умеете.
Младший советник покосился на него. А вдруг этот пожилой баварец, на которого едва налезает гестаповский мундир, в курсе? А если — нет, то эта слегка высокомерная, немного снисходительная улыбочка, мигом бы слетела с его лоснящей морды, узнай он правду.
Вечером чиновник снова встретился с гауптштурмфюрером в том же кафе. Передал документы, получил вторую половину денег. Леман тут же спрятал папку в портфель и вопросительно посмотрел на Фосса.
— Все чисто, — сказал тот. — Никто не придерется. Ваш человек может ехать хоть завтра.
Гауптштурмфюрер кивнул, защелкнул никелированные замки портфеля. По крайней мере, теперь есть что передать в Москву. В этих бумагах должно быть все, включая фотографии и точное описание личности.
— Спасибо, Фосс. Если все пройдет хорошо, может, еще поработаем.
— Не надо, — быстро ответил тот. — Это в первый и последний раз. Деньги я взял, чтобы вылечить жену. Больше в такие игры не играю.
Вечером радист передал в Центр сообщение, которое в Москве расшифровали следующим образом: «Скорцени, по личному заданию Мюллера готовит переброску через линию фронта своего агента. По документам — это инженер-путеец, по имени Вильгельм Вебер. Какой легендой он будет пользоваться после перехода на советскую территорию, не знаю. Суть задания неизвестна тоже, но скорее всего, Мюллера интересует крупный советский военачальник, либо его родные. Маршрут: Берлин — Варшава — Минск. Далее не знаю. Время отправления — 7 августа. Примите меры. Брайтенбах».
Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 5 августа 1941 года.
Сироткин закрутил ручку телефона, прижал трубку к уху, громко произнес:
— Аэродром. Немедленно сообщите, кто только что прибыл в ваше расположение? — Выслушал, потом повернулся ко мне, доложил: — Товарищ командующий, из Москвы. Товарищ Грибник из особого оперативного отдела. Уже выехал в расположение штаба.
Я кивнул. Новость была хорошая и тревожная одновременно. С одной стороны Грибник человек архинужный, а с другой, если начальник особого оперативного отдела Юго-Западного фронта покинул свой пост, значит, есть новости по части нашей оперативной игры с врагом.
— Спасибо, сержант! — сказал я.
Через полчаса в палатку штаба бодрым шагом вошел Грибник. Как обычно, подтянутый, в безупречно чистой гимнастерке, на этот раз с голубыми петлицами майора ВВС и в фуражке с голубым же околышем.
— Здравствуйте, Георгий Константинович! — поприветствовал он меня.
— Здравствуйте, товарищ майор! — ответил я, пожимая ему руку.
Разговаривать в присутствии сотрудников штаба мы не могли, поэтому я кивнул Маландину, дескать, продолжайте без меня и повел гостя к выходу. Мы медленно двинулись к полевой кухне, прибывшего полагалось накормить с дороги, да и мне перекусить не мешало.
— Вижу, были тут у вас дела, — проговорил Грибник. — Развалины еще дымятся.
— Были, да только что нам сделается, — отмахнулся я.
Навес и столы, за которым обедал старший начсостав, как ни странно, уцелели. Пыль стерли. И едва мы с майором государственной безопасности уселись друг против друга, кашевар тут же принес нам свежесваренные щи.
— Ешьте и рассказывайте, — сказал я гостю. — Как дела на Украине? С чем пожаловали?
Грибник взял ложку, зачернул сметаны из отдельной миски, размешал и с удовольствием попробовал. Я последовал его примеру. Несколько минут мы наворачивали щи, пока не утолили первый голод.
— На Украине все в порядке, Георгий Константинович, — наконец заговорил он. — Фрицы, конечно, давят, но после того, как вы им дали здесь прикурить, предпочитают оборону нападению. Правда, агентура их активизировалась, но ничего, справляемся. Очень надеемся, что ставка Верховного Главнокомандования и наркомвнудел все-таки наделит нас, особистов, расширенными полномочиями.
— Попробую поговорить об этом с Берией, — сказал я.
— Спасибо, Георгий Константинович, — откликнулся майор госбезопасности. — Тем более, что прорезался один наш старый знакомый…
— Какой именно? — уточнил я.
— Скорцени, — сказал Грибник. — Мы думали, что после провала операции, которую проводил под нашим контролем, Австриец пойдет на плаху, но наш старый агент в Берлине, сообщил, что Скорцени не только не казнен, но и снова в деле. Готовит агента для заброски в наш тыл. Есть подозрение, что на этот раз операция готовится против вас лично. И курирует ее ни больше, ни меньше, сам Мюллер.
— Любопытно, — проговорил я. — Что на этот раз затеял бывший любимчик фюрера?
— Источник передал, что Скорцени ищет пути переброски своего человека в Москву. Причем, не по гестаповским каналам, а через Имперское министерство путей сообщения, вплоть до линии фронта.
— Источник надежный?
Начальник моего особого оперативного отдела кивнул:
— Да, это агент Брайтенбах. Работает на нас с тридцатых годов. Ни разу не подводил.
Я чуть было не присвистнул, еле удержался. Еще бы! Ведь Брайтенбах — это Вилли Леман — легенда советской разведки, один из прототипов Штирлица. Человек в Гестапо, который передавал нам информацию еще с довоенных лет. Если он подключился, значит, дело серьезное.
— Что вы предлагаете?
Грибник отодвинул опустевшую миску, наклонился ко мне и доложил:
— Варианта два. Первый — перехватить агента во время перехода линии фронта. Второй — дать ему добраться до цели и взять с поличным. Вот только второй вариант слишком опасен. Ведь мы не знаем, в чем состоит его задание.
— Цель, надо полагать, я, — сказал я спокойно. — Или моя семья.
— Скорее всего, вы. Скорцени — человек самолюбивый. Ему нужно реабилитироваться в глазах фюрера. Убийство командующего Западным фронтом — это весомо.
— Еще весомее, снова попытаться меня завербовать, шантажируя жизнью жены и дочерей.
— Да, Георгий Константинович.
Я махнул рукой красноармейцу, что дежурил на почтительном удалении, чтобы подавал второе и третье. И пока он расставлял перед нами миски с отварной молодой картошечкой, с маслом, посыпанной зеленым лучком и кружки с компотом, мы с Грибником молчали.
— Значит, так, товарищ майор госбезопасности, — проговорил я, разминая ложкой картошку. Усилить охрану моей семьи в Москве. Без лишней суеты, но так, чтобы каждый шаг Александры Диевны и дочек был под контролем. Возможно, что у агента будет подстраховка, о которой Брайтенбаху не известно. Самого агента не мешало бы взять именно при переходе, через линию фронта. Разумеется, живым. Он должен работать на нас.
— Я тоже так думаю, Георгий Константинович, — сказал майор государственной безопасности. — Поэтому, перед тем как отправиться сюда, заехал в Москву и договорился с товарищем Берией о принятии соответствующих мер.
— Благодарю, товарищ Грибник.
Он кивнул и продолжил:
— По поручению наркомвнудела и по согласованию с начальником внешней разведки, я прибыл сюда не только для того, чтобы проинформировать вас, но и для перехвата агента Скорцени с целью последующей вербовки. Для этого я вызвал свою киевскую группу. Они прибудут транспортным самолетом завтра.
— Отлично! — одобрил я. — А я распоряжусь, чтобы вас устроили.
— Спасибо, товарищ командующий! — откликнулся майор госбезопасности. — Мне бы отдельный блиндаж, отдельную линию связи и так далее.
— Доедайте молодую белорусскую картошечку, а я пока распоряжусь, — сказал я.
— Есть, доедать молодую белорусскую картошечку!
Я допил компот, поднялся и направился во временный штаб. Там отдал необходимые распоряжения. Мне остро захотелось позвонить в Москву, Шуре, но использовать единственную ниточку, которая связывала нас со столицей в личных целях я не имел права.
Тем более, что не стоило лишний раз тревожить своих женщин. Им и так сейчас достанет хлопот. Сейчас важнее сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях, остальное предоставив делать Грибнику и его бойцам.
— Ну что ж, Скорцени, — пробормотал я про себя. — Давай, попробуй. Посмотрим, кто кого.
Телефон заквакал резко, требовательно. Я взял трубку, протянутую мне адъютантом:
— Жуков слушает.
— Георгий Константинович, — голос Маландина, который, пока я обедал, отбыл на передовой КП звучал взволнованно. — Разведка докладывает, что немцы подтягивают резервы к стыку 13-й армии и 19-го мехкорпуса. Похоже, готовятся к новому удару.
Я посмотрел на карту. Гёпнер, видать, не успокоился. Или это Клейст решил поддержать его с другого фланга. В любом случае, враги зашевелились. Не исключено, что это косвенно связано с переходом линии фронта новым агентом Скорцени.
— Передайте Филатову и Фекленко, Герман Капитонович, чтобы усилили наблюдение и разведку. Артиллерию держать в полной боевой готовности. Голубеву, Кузнецову, Коробкову, Жадову и Лукину прикажите, чтобы держали ухо востро. Фрицы могут ударить в любом месте. Кстати, как там ополчение и сибиряки?
— Не успел доложить, Георгий Константинович, — виновато произнес начштаба. — По решению Ставки, генералу-майору Пронину передано командование над 2-й, 3-й и 4-й дивизиями Московского ополчения. Сибирская 133-я стрелковая дивизия, под командованием генерала-майора Швецова завершила развертывание.
— Хорошо, товарищ Маландин! — сказал я. — Через час оперативное совещание.
Берлин, Силезский вокзал. 6 августа 1941 года.
Вильгем Вебер приехал на вокзал всего за несколько минут до отправления поезда. Над столицей Третьего Рейха занимался серый, промозглый рассвет. Моросил дождь. Перрон был залит тусклым светом редких фонарей. Пахло паровозной гарью, мазутом и сыростью.
На перроне толклись обычные пассажиры военного времени. Отбывающие на восточный фронт офицеры. Прибывшие в отпуск по ранению солдаты, которых радостно встречали жены и матери. Чиновники, отвечающие за порядок в оккупационных зонах.
У Вильгельма Вебера был служебный проездной билет в вагон второго класса. Одет «инженер-путеец» был в добротный, но неброский плащ, на голове покоилась фуражка. В руке отъезжающий держал чемодан из свиной кожи.
В сопроводительных документах было написано, что герр Вебер инженер-путеец, направляется в действующую армию для восстановления железнодорожных путей. В кармане лежало командировочное предписание, завизированное в транспортном отделе Гестапо.
На груди поблескивал значок члена НСДАП, который был единственным подлинным предметом в его экипировке. Правда, выдан он был на имя Владимира Сергеевича Воронцова, русского эмигранта.
Отец Воронцова, полковник лейб-гвардии Семеновского полка, был расстрелян большевиками в 1919-м под Орлом. Сам Владимир Сергеевич, на тот момент бывший студент Казанского университета, вместе с матерью сумел перебраться в Константинополь.
Оттуда они переехали сначала в Париж, а затем в Берлин. Здесь он поступил в инженерное училище, где его и завербовали. Сначала просто в качестве переводчика, потом — как агента имеющего выход на русские эмигрантские круги.
Воронцов-Вебер посмотрел на часы. До отправления осталось около трех минут. На перроне появилась фигура человека, которого он ждал. Невысокий, неприметный, в плаще и с мокрым сложенным зонтом в левой руке. Остановившись, он попросил у «путейца» закурить.
— Все чисто, — сказал он, поднося свою сигарету к огоньку на кончике сигареты Вебера. — В Варшаве пересадка, под Минском получите проводника. Удачи.
Благодарно кивнув, человек с зонтом удалился, не оглядываясь. Воронцов тоже не стал провожать его взглядом, а выбросив окурок в урну, вошел в вагон. Нашел свое купе, поздоровался с попутчиками, снял и повесил плащ и фуражку, засунул чемодан под полку.
В купе кроме него были еще трое. Пожилой господин, по виду коммерсант, читающий газету. Молоденькая женщина, одетая как медицинская сестра. Хмурый фельдфебель с нашивками за ранение, похоже, возвращающийся на фронт.
— Далеко едете, господин инженер? — спрасил его коммерсант, отрываясь от газеты.
— В Генерал-губернаторство, — ответил «инженер-путеец» по-немецки с берлинским выговором.
— А-а, — кивнул коммерсант понимающе. — Вам, железнодорожникам там много работы. Мой племянник тоже там служит.
Воронцов вежливо кивнул, но дальнейшего разговора не поддержал. Поезд тронулся и он уткнулся в окно, где проплывали берлинские окраины, сменяющиеся пригородами, полями, лесами. Обгоняя состав, на восток тянулись воинские эшелоны.
«Инженер-путеец» думал о том, что через несколько дней окажется на той стороне. В стране, где родился, где расстреляли его отца. Где живет народ, который изгнал своих лучших сынов и дочерей в угоду коммунистической химере.
— Красные — звери, — любила талдычить его мать. — Они убили твоего отца. Они разрушили нашу жизнь. Никогда не забывай этого.
Воронцов этого не забыл. Красных он ненавидел всей душой, но в последние годы, работая с немцами, слушая выступления фюрера, призывавшего очистить Россию от «жидобольшевизма», глядя, как они обращаются с евреями, он начал сомневаться.
Не в необходимости освободить Россию от большевиков, а в том, что именно немцы принесут ей свободу. Впрочем, сомнения — это роскошь, которую агент СД не может себе позволить. Он получил задание. Он его выполнит. И будь что будет.
Поезд набирал ход. Берлин остался позади. Впереди была Варшава, Минск, Москва… Из столицы Генерал-губернаторства пришлось ехать в жестком вагоне, прицепленном к военному составу, а сойти — в нескольких десятках километров от Минска.
Сойдя на безымянном полустанке «инженер-путеец» впервые за два десятка лет вдохнул воздух Родины, и сразу почувствовал разницу с тем, что жил в его памяти. Воздух здесь был другим — пахло гарью, сырой землей и чем-то сладковатым, что он не смог сразу определить.
Повсюду были видны следы недавних боев. Разрушенные здания, закопченные стены, немецкие патрули, редкие прохожие, жмущиеся к стенам. У прибывшего сразу же проверили документы. Фельдфебель полевой жандармерии угрюмо осведомился:
— В Минск следуете, герр Вебер?
— Так точно, господин фельдфебель, — откликнулся тот. — Для восстановления путей сообщения.
— Поторопились, герр инженер… Минск еще у русских… Обратитесь в комендатуру.
Обращаться в комендатуру, «герру инженеру» не пришлось. Возле сгоревшего станционного домика его ждали. Высокий, сутулый человек в штатском, с лицом, изъеденным оспой, подошел, спросил вполголоса по-немецки:
— Герр Вебер?
— Да.
— Я Сидор, ваш проводник. Идемте.
Они обогнули руины, сели в старый, дребезжащий «опель». Машина, управляемая молчаливым шофером в форме шарфюрера СС, покатила по разбитым улицам, объезжая воронки и завалы. Они покинули поселок при станции и углубилась в лес.
Начало уже темнеть, когда они въехали во двор особняка, огороженного массивным чугунным забором. У Воронцова даже дыхание перехватило. Несмотря на явно немецкую архитектуру, это была настоящая русская усадьба.
— Спасибо, Ганс! — поблагодарил проводник шофера и сунул ему в руки бутылку шнапса.
«Инженер-путеец» выбрался из салона. Его мутило от тряски и голода. Последний раз он ел толком еще в Варшаве. Машина сдала назад. Развернулась и скрылась в подступающем сумраке.
— Сегодня ночуете здесь, — сообщил Сидор, перейдя на русский. — Завтра на рассвете выезжаем к линии фронта. Дальше отправитесь пешком. Легенду для той стороны, надеюсь, знаете?
— Назубок, — буркнул Воронцов
— Хорошо. Только хочу предупредить, попадете в лапы особистов, никакая легенда не поможет. Красные эвакуировали из прифронтовой полосы всех, кого успели. И здоровенный мужик призывного возраста сразу вызовет подозрения. Ну да мое дело маленькое. Проведу вас до нейтральной полосы, а там как повезет.
— Благодарю, — сухо откликнулся «инженер-путеец».
— Войдете через черный вход. Ваша комната на втором этаже, окнами во двор. Никуда не выходите до утра. Еду и ночной горшок вам принесут. До завтра!
Проводник повернулся и потопал к воротам усадьбы. Проводив его взглядом, Воронцов отыскал черный ход, поднялся по скрипучей лестнице в комнату, бросил на кровать чемодан. Открыл его. Достал из чемодана бельгийский браунинг, проверил магазин.
За спиной пронзительно скрипнула дверь. «Инженер-путеец» резко обернулся, нацелив ствол пистолета на согбенную фигуру, смутно нарисовавшуюся в дверном проеме. И тут он понял, чем так сладко воняло на станции.