Все смешалось — пыль, земля, щепки. Донесся чей-то крик, заглушенный толщей обрушившегося грунта, и оборвался. Меня швырнуло вперед, приложило головой к бревенчатой стене, которая почему-то осталась целой.

В голове гудело, в ушах стоял звон, перед глазами плыли оранжевые круги. Я попытался вдохнуть, и закашлялся. Воздух был густым, как кисель, пропитанным земляной пылью и гарью. Пошарив, я нащупал обломки стола, чьи-то неподвижные ноги и покореженную рацию.

— Сироткин! — крикнул я, но голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Есть тут кто живой?

Тишина. Только где-то сверху, сквозь толщу земли, доносились приглушенные разрывы. Видать, бомбежка продолжалась. Едва осела пыль, я увидел луч света, пробивающийся сквозь щель, и понял, что к счастью, блиндаж завалило не полностью.

Попытался пошевелиться. Ноги слушались, руки тоже. Голова гудела, но, кажется, была цела. Главное — выбраться. Только как? Выход завалило. Я шарил руками по стене, пытаясь обнаружить место, где можно начать копать.

Наткнулся на что-то металлическое, круглое. Похоже, вентиляционная труба. Узкая, конечно, не пролезть, но главное, что воздух оттуда шел. Значит, я правильно определил, что завал не сплошной, есть пустоты. Прижался ртом к разрыву в трубе, втянул воздух.

— Сюда! — крикнул я в темноту. — Кто жив — ползите на голос!

Шорох. Стон. Потом чья-то рука схватила меня за сапог.

— Товарищ командующий… — едва слышно просипел сержант. — Вы живы?

— Жив, Сироткин. Ты как?

— Ногу придавило… — прохрипел тот, — но выбраться можно.

Я протянул руки в сторону, откуда раздавался его голос, нащупал те самые ноги в темноте. Бревно, тяжелое, толстое, лежало поперек них. Я уперся плечом, попытался приподнять — бесполезно. Слишком тяжело.

— Есть кто еще живой? — крикнул я.

— Здесь! — отозвался кто-то справа. — Лейтенант Кравцов, связист. Я цел.

— Маландина нет? — спросил я. — Герман Капитонович, ты живой?

Молчание. Понято, что времени нет. Сверху продолжали рваться бомбы, завал мог осесть в любую минуту, похоронив нас заживо. Нужно было принимать решение и действовать, несмотря на ограниченность возможностей.

— Кравцов, ползи сюда! Будем бревно поднимать. Сироткина надо освободить.

Кравцов подполз, нащупал бревно. Мы уперлись вдвоем, напряглись до хруста в позвонках. Бревно дрогнуло, приподнялось на несколько сантиметров. Не понять, достаточно, чтобы сержанту освободиться или нет?

— Тащи ногу! — прохрипел я.

Адъютант рванулся, застонал, но выдернул конечности. Бревно рухнуло обратно, едва не придавив нас. Кажется от этого кровля еще просела. Не стоит ждать, покуда раскопают, можно не дождаться.

— Цел, Сироткин? — спросил я.

— Цел, товарищ командующий… Нога, видать, немного сломана, но ползти можно.

— Тогда ползем. Кравцов, веди. Ты здесь, видать, ориентируешься…

— Есть, товарищ командующий. За мной.

Мы поползли. В полной темноте, по груде обломков, через завалы, рискуя каждую секунду быть раздавленными новым обрушением. Связист полз первым, нащупывая путь, Сироткин за ним, А я замыкал.

Взрывы наверху стихли так же внезапно, как начались. Наступила тишина — тяжелая, гнетущая, нарушаемая только нашим дыханием и шорохом осыпающейся земли. Сверху кто-то копошился. Видимо, пытались разобрать завал.

— Впереди просвет! — крикнул Кравцов.

Действительно, где-то далеко, сквозь щели в завале, пробивался тусклый, серый свет. Мы поползли быстрее, забыв об осторожности. Еще несколько метров — и лейтенант выбрался наружу, выволок адъютанта. Я видел, как мелькнули подошвы кирзачей.

Я вылез самостоятельно, вдохнул полной грудью, и закашлялся. Воздух был пропитан дымом, гарью, пылью, но дышать можно было свободно. Встал, отряхнулся. Сырая земля нехотя осыпалась.

— Сироткина поднимай, Кравцов! — крикнул я, хватая адъютанта за под мышки.

Вдвоем с лейтенантом мы подняли сержанта и потащили в сторону медсанбата. К нам подбежали, отняли пострадавшего. Я огляделся. То, что было штабным блиндажом, превратилось в груду развороченных бревен, земли и обломков досок.

Вокруг суетились люди — бойцы охраны, связисты, кто-то из штабных. Никто не стоял без дела. Одни разбирали завал, другие перевязывали раненых, третьи поднимали их на руки тащили в лес.

— Маландин! — крикнул я. — Кто-нибудь видел начальника штаба?

— Товарищ командующий, генерал-лейтенант Маландин не обнаружен, — доложил старший лейтенант Ивакин, начальник моей охраны. — Вероятно, находится под завалами.

Я не дослушал. Бросился к завалу, вместе с боцами начал разбирать бревна, отбрасывая землю, обломки, все, что попадалось под руки. Красноармейы и командиры орудовали лопатами, ломами, и как я, голыми руками.

— Маландин! — орал я, срывая голос. — Герман Капитонович! Отзовись!

Начштаба не отзывался. Слышен был лишь скрежет металла, тяжелое дыхание людей и где-то вдалеке затихающий гул вражеского самолета. Мне очень не хотелось потерять Маландина, который в предыдущей версии истории прошел всю войну и стал профессором.

— Здесь! — крикнул кто-то. — Нашел!

Я рванул на голос, расталкивая людей. В небольшой нише, образовавшейся под остатками наката, сложившегося домиком, лежал Маландин. Лицо его было залито кровью, глаза закрыты, но он дышал. Ну, слава богу, не подвел!

— Жив! — выдохнул я. — Носилки! Быстро!

Начштаба осторожно вытащили, положили на плащ-палатку, понесли в сторону леса, где был развернут полевой госпиталь. Я пошел рядом, держа его за руку, чувствуя, как пульс бьется под пальцами — слабо, но ровно.

— Держись, Герман Капитонович, — сказал я тихо. — Держись. Ты мне нужен.

Маландин открыл глаза — мутные, невидящие — и прошептал:

— Карты… планы… я их…

— Молчи, — перебил я. — У карт есть копии. Главное, живи.

Его унесли в палатку с красным крестом в белом круге. Я остался под открытым небом, глядя на дымящиеся руины штаба, на убитых и раненых, на людей, которые уже разбирали завалы, в поисках тех, кого не досчитались. Ну что ж, фриц, за это ты тоже заплатишь.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне Кравцов, держа в руках помятую, обгоревшую папку. — Вот, обнаружил. У входа валялась.

Я взял папку, раскрыл. В ней были оперативные планы. Все, что я обдумывал в последнее время, все планы обороны и контрударов уцелели. Это хорошо. Не придется все начинать сначала, восстанавливая в памяти ход своих рассуждений.

— Спасибо, лейтенант, — сказал я. — Займитесь восстановлением связи.

Кравцов убежал, а я направился к палатке, куда временно переносился штаб Западного фронта. Туда уже несли запасное оборудование и ящики, в качестве временной мебели, тянули телефонный кабель.

— Сироткин, — позвал я, не оборачиваясь. — Связь со Ставкой есть?

— Пока нет, товарищ командующий, — ответил другой голос, — но скоро будет.

Я вспомнил, что адъютант ранен. Обернулся. Увидел начальника связи, гимнастерка которого тоже была в пыли, а правая щека расцарапана. Уцелел, значит. Что ж, командир он толковый, быстро разберется в своем хозяйстве.

Кивнув, я вошел в палатку, где уже началась работа.

— Значит, так, — сказал я, обращаясь к собравшимся командирам. — Во-первых, в кратчайший срок наладить работу штаба. Во-вторых, восстановить связь со всеми соединениями. В третьих, организовать разведку. Мне нужно знать, где немцы и что они делают.

— Есть! — ответили несколько голосов.

Командиры разбежались, каждый по делам своей службы. Я остался один, но не долго. Кто-то тяжело подпрыгивая, вошел во временный штаб. Я оглянулся. Сироткин с забинтованной ногой и на костылях.

— Товарищ командующий, — гаркнул он. — Сержант Сироткин прибыл для дальнейшего прохождения службы!

— Как нога, Сироткин? — осведомился я. — Вижу, ты уже прыгаешь.

— Пустяки, Георгий Константинович. Все пара пальцев сломаны.

— Тогда садись сюда, — я указал на табурет, поставленный перед снарядным ящиком, на котором стоял телефонный аппарат. — Будешь поддерживать связь.

Где-то под Могилевом, передовая. 5 августа 1941 года.

Ефрейтор Ганс Мюллер лежал на дне мокрого окопа и смотрел в серое, начинающее светлеть небо. Спать хотелось неимоверно. Третьи сутки без нормального отдыха, семьдесят два часа под русскими минометами. Скоро они совсем увязнут в этой проклятой земле.

Рядом, привалившись к стенке, дремал обер-ефрейтор Клаус Штайнер. Лицо у него было землисто-серое, небритое, с глубокими морщинами, которых еще месяц назад не было. Тогда они были в двухстах километрах западнее и считали, что война кончится через пару недель.

— Штайнер, — позвал Мюллер шепотом. — Слышишь?

Обер-ефрейтор открыл глаза, прислушался. Тишина. Только где-то далеко, за лесом, тяжело ухало. Не понять, то ли своя артиллерия то ли русская? Обер-ефрейтор уже перестал различать. Да и какая, к дьяволу, разница. Лишь бы сюда не прилетало.

— Что? — переспросил он, заметив, что ефрейтор Мюллер что-то еще бормочет.

— Вчера лейтенант говорил, что мы сегодня пойдем в атаку. Опять.

Штайнер сплюнул:

— Лейтенант каждое утро говорит, что мы пойдем в атаку, — проворчал он. — И каждое утро мы лежим здесь и слушаем, как русские мины свистят.

— А вчера русские танки приходили. Я сам видел. Тяжелые «КВ-2». Они прошли вдоль нашего фланга и ушли в лес. Наши «тройки» даже не успели выстрелить.

— Потому что наши «тройки» уже который день без горючего, — злобно прошипел обер-ефрейтор. — А те, что с горючим, без снарядов. А те, что со снарядами, без экипажей. Экипажи вон там, — он мотнул головой в сторону холма, где чернели обгоревшие остовы, — валяются.

Мюллер промолчал. Он вспомнил, как две недели назад они входили в этот лес. Тогда казалось — еще немного, еще один рывок, и они выйдут к Днепру, а там до Москвы рукой подать. А в Москве, как обещал фюрер, отдых, рестораны, русские девочки.

Полковые писаря уже заполняли наградные бланки для отличившихся, офицеры тайком пили за победу, предвкушая триумф. А теперь все они сидели в этих вонючих окопах, под непрерывным обстрелом, без горячей пищи, без ротации и надежды.

— Ганс, — Штайнер понизил голос до шепота. — Ты знаешь, какй вчера слушок из тыла пришел?..

— Откуда мне знать? Я третьи сутки из окопа не вылезаю.

— Соседний полк, говорят, отказался идти в атаку. Просто легли и не пошли. Командира полка сняли, десятерых расстреляли перед строем.

Ефрейтор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Расстреляли своих. За то, что не хотели умирать за фюрера. Прежде о таком слыхать не приходилось. Если уже сейчас творится такое, что же дальше будет?

— А что им оставалось? — сказал он тихо. — Там, впереди, русские окопались так, что не подойти. Мины, пулеметы, артиллерия. А у нас поддержки нет. Самолеты не летают, русские их посшибали. Танки горючего ждут не первый день. Пехота тает, как снег в предгорьях Альп.

— Молчи, — оборвал обер-ефрейтор. — За такие разговоры…

— Что — за такие разговоры? Расстреляют? Так все равно расстреляют. Или здесь, или там.

Они замолчали. С востока донесся низкий, тяжелый гул. Это запели русские «катьюши». Штайнер и Мюллер вжались в дно окопа, закрыв головы руками. Через минуту воздух взорвался воем и грохотом.

Снаряды рвались где-то совсем рядом, засыпая их землей и осколками. Когда обстрел стих, обер-ефрейтор поднял голову, отряхнулся. Рядом, метрах в двадцати, кто-то кричал — истошно, нечеловечески. Кричал долго, потом затих.

— Еще один, — сказал Штайнер.

— Кого-нибудь из наших?

— Не разобрал. Да какая разница? Все равно наших не наших уже не отличишь.

Рассвет наконец наступил. Серый, холодный, с мелким дождем, который моросил уже третьи сутки, сменив адскую жару. В окопах хлюпала вода, бинты промокли насквозь, патроны отсырели. Хорошо хоть русские не атакуют.

Кстати, почему они не атакуют? Неужто тоже сидят в своих окопах и ждут. Чего? Того, что немцы выдохнутся, что кончатся их последние резервы, или, когда к ним, русским, придет подкрепление из-за Днепра?

— Штайнер, — сказал Мюллер, глядя на восток. — Как думаешь, мы когда-нибудь увидим снова фатерлянд?

— Увидим, — усмехнулся обер-ефрейтор. — Если будем отступать достаточно быстро.

Он закурил последнюю сигарету, протянул ее товарищу. Тот поспешно затянулся, не чувствуя, как горький дым обжигает горло. Надо было накуриться впрок. Не факт, что интенданты вскоре подбросят еще табачку. Скорее, прикурить им дадут русские.

— А помнишь, как мы входили в Чехословакию? — мечтательно спросил ефрейтор. — Как нас встречали цветами?

— Помню. И Францию помню. И все думали — вот она, победа. А теперь… — Штайнер махнул рукой в сторону русских позиций. — Теперь мы сидим в этой дыре и молимся, чтобы они не пошли в атаку.

— Они не пойдут. Им тоже тяжело.

— Тяжело? — Штайнер покачал головой. — Ты посмотри на них. Они воюют, как черти. У них нет ничего, кроме винтовок и гранат, а они лезут под танки. У них нет самолетов, а они сбивают наши. У них нет еды, а они держатся. Им всегда тяжело, но они не сдаются.

Мюллер промолчал. Вспомнил вчерашнюю атаку, когда русские ополченцы, старики и мальчишки, с голыми руками бросались под гусеницы. Вспомнил, как один из них, уже раненный, все равно полз вперед с гранатой в руке.

Вспомнил, как его — мальчишку лет семнадцати — немецкие гренадеры застрелили в десяти метрах от окопа. На это они мастера, вдруг с ожесточением подумал однофамилец шефа Гестапо, мальчишек да стариков расстреливать.

— Знаешь, — тихо сказал он, — я больше не хочу воевать.

Штайнер посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Мы все не хотим, Ганс, но выбора у нас нет.

Временный штаб Западного фронта. 5 августа 1941 года.

Я смотрел, как Сироткин, кряхтя от боли, но стараясь не подавать виду, усаживается на табурет. Костыли прислонил к стене, пододвинул к себе телефонный аппарат, проверил, работает ли. Вошел красноармеец, принес горячий чайник и кружку.

— Чаю хоть попей, — сказал я. — Вид у тебя, сержант, как у того воробья, что всю ночь под дождем просидел.

— Успею, товарищ командующий. Вы пейте, — откликнулся адъютант, который уже крутил ручку телефона, вызывая штаб 19-го мк. — «Третий», «Третий»! Я — адъютант товарища «Первого»! Доложите обстановку!

Из трубки донеслось неразборчивое кряхтение. Сироткин слушал, кивал, потом повернулся ко мне:

— Связь с Фекленко восстановлена. У него все спокойно. Немцы ночью не лезли, только разведка. Одного языка взяли, сейчас допрашивают.

— Хорошо. А что с Кондрусевым?

Он снова покрутил ручку, запросил сведения, выслушал, потом сказал:

— В 22-м тоже все в порядке, но нет связи с соседями. Линия порвана, послали связистов чинить.

Я кивнул. Временный штаб — три палатки, поставленных впритык, между соснами, несколько ящиков вместо столов, груда катушек с проводом и новенькая рация из запасов. Работа уже кипела во всю. Люди делали свое дело, несмотря ни на что.

Сироткин снова крутанул ручку:

— «Шестой»! «Шестой»! Я — адъютант товарища «Первого»! Что у вас?

Из трубки донеслось что-то бодрое. Сержант слушал, и лицо его постепенно светлело.

— Товарищ командующий! — доложил он, зажав микрофон ладонью. — Лукин докладывает, что 16-я армия полностью развернута на позициях! Люди окопались, артиллерия на местах, связь с соседями налажена. Просит разрешения выслать разведку в сторону немецких тылов.

— Передай, что разрешаю. И пусть держит связь с Филатовым. Если немцы попрут, должны действовать сообща.

— Есть, передать!

Сироткин застрочил в бланк, записывая приказ. Я смотрел на него и думал о том, что такие, как он, — вот настоящая сила. Не танки, не пушки, не самолеты. А люди, которые после бомбежки, со сломанными пальцами, приходят и говорят: «Прибыл для продолжения службы».

За пологом палатки послышался шум мотора. Я вышел наружу. Подъехала «эмка», вся в пыли, с помятым крылом. Из нее выбрался еще один сюрприз. Генерал-лейтенант Маландин, собственной песоной, бледный, с забинтованной головой, но на ногах.

— Герман Капитонович! — я шагнул к нему. — И вы туда же! Неужто врачи отпустили? Как вы себя чувствуете?

— Чувствую себя в порядке. Легкая контузия. Врачам и без меня дел хватает, — отрезал начштаба. — А здесь я нужнее.

Он обвел рукой развороченный лес, дымящиеся руины блиндажа, суетящихся людей.

— По дороге узнал. Связь с Коробковым восстановлена. На Березине тихо. Клейст, видимо, тоже зализывает раны.

— Ладно… Лукин уже должен быть на позициях. Да и сибиряки подтянутся. — Мы вошли в палатку. Сироткин попытался вскочить, но я махнул рукой, чтобы сидел. Повернулся к карте, которая висела на деревянном щите, прибитом к столбу. — Смотрите сюда, Герман Капитнович. Если немцы не начнут сегодня-завтра, мы успеем создать такую оборону, что они зубы обломают.

Маландин подошел, всмотрелся. На карте были нанесены свежие данные — позиции 16-й армии, места развертывания сибирских дивизий, запасные рубежи. А также — расположение всех остальных армий и соединений Западного фронта.

— А если начнут сегодня? — спросил начштаба тихо.

Я поневоле оглянулся в сторону запада, где за лесом, за линией фронта, за сотнями километров чужой земли, сидели сейчас в своих штабах Гёпнер и Клейст и думали, наверняка, о том же самом — начнем мы или нет.

— Если начнут, — ответил я, — встретим. У нас теперь есть чем.

— Товарищ командующий! Связь со Ставкой! — донесся голос сержанта.

Я шагнул к телефону, взял трубку. Через секунду в наушнике раздался далекий голос, произнесший с легким акцентом:

— Здравствуйте, товарищ Жуков?

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Как обстановка на фронте?

— Ночью противник активности не проявлял. Наши войска завершают перегруппировку. 16-я армия Лукина развернута на позициях. Сибирские дивизии выходят в район дислокации. Штаб фронта подвергся бомбежке, есть потери, но управление восстановлено. Жду дальнейших указаний.

Спустя минуту Сталин спросил участливо:

— Вы не ранены?

— Нет, товарищ Сталин. Начальник штаба легко контужен. Работаем.

— Хорошо. Держитесь, товарищ Жуков. Глядишь, скоро вам станет легче.

— Есть держаться, товарищ Сталин.

В трубке запикало. Я положил ее. В палатке было тихо — только гудела рация да слышалось дыхание людей. Сироткин сидел на своем табурете, готовый в любую секунду вскочить. Маландин застыл у карты, ожидая приказов. Отправить бы его обратно в госпиталь.

— Значит, так, товарищи, — сказал я. — Продолжаем укреплять оборону. Усиливаем наблюдение за противником. Мы должны знать каждый шаг немцев. Связь с армиями и соединениями держать бесперебойно.

— Есть! — ответили они почти одновременно.

Я вышел из палатки. Штаб Запаного фронта уже оправился от бомбежки. Было слышно, как где-то стучали топоры, гудели моторы грузовиков, перекликались санитарки, стирающие белье раненых. Тянуло дымком полевой кухни.

Послышался рокот самолетного двигателя. Я задрал голову. Над кронами промелькнула голубая изнанка крыльев. Наш аппарат, на полевой аэродром заходит, приписанный к штабу фронта. Интересно, кто это?

— Сироткин! — крикнул я, отогнув полог палатки. — Свяжись с КП аэродрома. Спроси, кто пожаловал?