Я положил трубку и посмотрел на карту, где были обозначеные позиции 4-й армии Коробкова, которая удерживала переправы, через Березину. Там, восточнее Бобруйска, шли ожесточенные бои. Настолько, что перебили с таким трудом восстановленную линию.

— Петрушевский! — окликнул я начальника штаба 13-й армии. — Что там на Березине? Есть связь с Коробковым?

— Последнее донесение было пятнадцать минут назад, — ответил комбриг. — Коробков докладывал о начале артподготовки. Сообщил, что немцы подтянули свежие силы.

— Кто у него на флангах?

— 121-я стрелковая дивизия на правом и 155 — на левом, — ответил Петрушевский и добавил. — Танков у Коробкова — тридцать легких, артиллерии — сорок стволов.

— Это я уже слышал, — сказал я. — Меня не интересует, что было раньше, мне нужно знать, что там творится сейчас.

Еще бы меня это не интересовало. Если Клейст прорвет оборону на Березине, он выйдет во фланг Филатову, армия которого сейчас отбивает атаку Гёпнера. Петру Михайловичу сейчас точно не до Клейста. И если тот сомнет фланг филатовцев, весь мой план полетит к черту.

— Немедленно свяжитесь с авиацией. Пусть поднимают разведчиков над Березиной. Мне нужно знать, что там происходит.

— Есть!

Я повернулся к Филатову:

— Сколько у вас резервов, Петр Михайлович?

— Один стрелковый полк, товарищ командующий. Тысяча двести штыков.

— Не густо, — вздохнул, я и снова уставился на карту, мысленно просчитывая варианты. — Если Клейст прорвет оборону Коробкова, нам придется снимать войска с центра, но если мы ослабим центр, Гёпнер прорвется здесь.

— Что будем делать? — спросил командующий 13-й армией.

Я молчал. В блиндаже было тихо, только гудели рации да где-то далеко ухали разрывы. Все смотрели на меня. Мне уже приходилось видеть такие взгляды. Вроде все матерые вояки, а порою смотрят на командующего, как на дядю, который обязательно выведет из темного леса.

— Будем ждать получения разведданных, — сказал я наконец. — Коробков — мужик крепкий. Просто так не сломается. Если бы его смяли, мы бы уже услышали.

— А если…

— Если прорвут, тогда будем решать. Пока — ждем.

Я взял кружку с чаем, сделал глоток. Чай был холодный, но я не заметил этого. Через полчаса пришел доклад от авиаразведки. Самолет вспомогательного авиаполка прошел над позициями Коробкова на бреющем, и едва не был сбит немецкими зенитками.

Летчик доложил, что 4-я армия держится. Видны очаги боя, позиции не прорваны, немцы завязли на минных полях и несут потери. Я выдохнул. Конечно, все это не означало, что ситуация в следующее мгновение не изменится, но пока 4-я армия стояла.

— Передайте Коробкову, что он молодец. Без помощи не оставим.

— Есть передать, товарищ командующий!

— И давайте продолжать, товарищи. Немец еще не выдохся.

Штаб 1-й танковой группы, район западнее Бобруйска. 2 августа 1941 года.

Генерал-полковник Эвальд фон Клейст стоял на наблюдательном пункте, оборудованном на крыше штабного автобуса, и смотрел в бинокль на восток. Там, за Березиной, на возвышенностях левого берега, над позициями русских поднимался дым.

Внизу, у автобуса, переминался с ноги на ногу начальник штаба 1-й танковой армии генерал-полковник Цейтцлер. Лицо у него было кислое, как у человека, который уже заранее знает плохие новости.

— Докладывайте, Курт, — бросил Клейст ему, не опуская бинокля.

— Группа генерала Шведлера завязла в минных полях перед первой линией обороны. Потери составили до тридцати танков. Пехота залегла, продвижения нет. Шведлер просит разрешения приостановить атаку до подхода саперов.

Командующий 1-й танковой армией опустил бинокль, повернулся. Теперь и по его лицу было видно, что он тоже уже понял, что легкой прогулки не получится. Черт бы побрал этих русских…

— Приостановить? — переспросил фон Клейст. — Мы только начали. Если мы остановимся сейчас, русские получат время на перегруппировку. Передайте Шведлеру, чтобы он продолжал давить на их оборону. Пусть гонит пехоту вперед, пусть саперы разминируют под огнем. Пусть делают, что угодно, но не останавливаются.

— Слушаюсь.

Цейтцлер исчез в автобусе. Его начальник снова поднес бинокль к глазам. Он не любил эту местность. Леса, болота, узкие дороги — все это сковывало маневр, лишало танки одного из главных их преимуществ — скорости.

Русские, похоже, знали это и окопались именно там, где техника вязла. А еще эти мины. Где они брали столько мин? По всем расчетам, их запасы должны были иссякнуть еще в июле. Впрочем, расчеты хороши для Европы, но не для этой варварской страны.

— Господин генерал-полковник! — крикнул снизу офицер связи. — Группа фон Фитингофа докладывает. Прорвали первую линию траншей на правом фланге! Русские отходят!

Фон Клейст встрепенулся:

— Передайте. Развивайте успех! Бросьте в прорыв резервы, не давайте им закрепиться!

— Слушаюсь, генерал-полковник.

Командующий 1-й танковой армией выдохнул. Он даже спустился с крыши, вошел в штабной автобус. Адъютант подал ему чашечку кофе. Прихлебывая, генерал-полковник, ждал новостей от фон Фитингофа.

Через двадцать минут пришел новый доклад, из которого стало ясно, что прорыв захлебнулся. Русские подтянули резервы на грузовиках, ударили с флангов, остановили продвижение. Фитингоф потерял еще двенадцать танков.

— Черт бы их побрал, — выругался фон Клейст, в сердцах швырнув бинокль на сиденье. — Откуда у них резервы? Где они берут людей?

— По данным разведки, — осторожно начал начальник штаба, — русские перебросили сюда свежие дивизии из-под Москвы. Ополчение. Рабочие, студенты, старики.

— Старики? — командующий 1-й танковой армией горько усмехнулся. — Эти старики уже третью атаку отбивают. Им бы дома сидеть, внуков нянчить, а они…

Он не договорил. В штабном автобусе затрещал телефон. Фон Клейст даже не повернулся в его сторону. Он знал, что последует еще один доклад, об еще одной атаке, отбитой русскими. Это какая-то адская карусель.

К полудню стало ясно, что прорвать оборону с ходу не удастся. Русские окопались основательно, их артиллерия била метко, мины были везде, а ополченцы, эти проклятые старики и студенты, дрались с таким ожесточением, будто за их спинами была не какая-то там река, а сама Москва.

Командующий 1-й танковой армией вермахта вызвал по радио командующего 4-й танковой группой Эриха Курта Рихарда Гёпнера. Судя по тону, герой Французской кампании был мрачнее тучи.

— У меня то же самое, — сказал он, когда фон Клейст спросил об обстановке. — Русские зарылись в землю, как кроты. Я потерял уже пятьдесят танков, а продвинулся на два километра. Жуков, видимо, лично руководит обороной.

— Жуков? — переспросил командующий 1-й танковой армией. — Он там, на передовой?

— Мои летчики видели его наблюдательный пункт на стыке 13-й армии и мехкорпуса. Он находится под огнем, но не уходит.

Фон Клейст покачал головой. Генерал, который сам лезет под пули. Этому учили в их академиях? Это планируют в их штабах? Нет. Их учили командовать издалека, из теплых кабинетов, с чистыми картами. А этот Жуков стоял там, в окопах, вместе со своими солдатами.

— Что будем делать, Эвальд? — спросил командующий 4-й танковой группой.

— Что делать… — проворчал фон Клейст. — Ждать, пока пехота подтянет тяжелую артиллерию и саперов. Без этого мы не прорвем оборону. А пока… пусть летчики работают. Может, разбомбят их позиции.

— У них сильная ПВО. И истребители. Мы уже потеряли двенадцать самолетов.

Командующий 1-й танковой армией промолчал. Ему нечего было сказать. Тем более, что от слов не было никакого толку. Чтобы победить русских, требовались не слова, а — решения. Действия, а не рассуждения о слабости противника.

К вечеру 1-я танковая армия потеряла восемьдесят семь танков, продвинувшись в глубину русской обороны на четыре километра. Четыре километра — и сотни убитых. А впереди еще две линии траншей, минные поля и ощущение, что этот дьявол Жуков не исчерпал своих сил.

Фон Клейст торчал в штабном автобусе, как пришитый, ломая голову в поисках того самого волшебного решения. Где-то там, за Березиной, затаился человек, который переиграл Гудериана. И теперь, кажется, собирался переиграть его, фон Клейста.

— Господин генерал-полковник, — осторожно начал Цейтцлер. — Может быть, запросить подкрепления? Резервы у нас еще есть…

— Подкрепления? — переспросил командующий 1-й танковой армией. — А вы думаете, у Жукова есть подкрепления? У него нет. У него только эти ополченцы и остатки разбитых дивизий, но они держатся. И будут держаться, пока этот дьявол засел на том берегу.

Он встал, подошел к окну. Там, на востоке, догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Наверняка, там, за рекой, в прокопченном блиндаже, русский генерал думал о том же, о чем думал фон Клейст — о завтрашнем дне. О новых атаках и контратаках…

— Завтра мы продолжим, — сказал командующий 1-й танковой армией. — Посмотрим, сколько они выдержат.

Передовая, стык 13-й армии и 19-го мехкорпуса. 2 августа 1941 года.

Солнце клонилось к западу, окрашивая дым над полем боя в багровые тона. Стрельба постепенно стихала — немцы откатывались на исходные позиции, оставляя на нейтральной полосе дымящиеся остовы танков и сотни трупов в серо-зеленой униформе.

Я стоял на наблюдательном пункте, вглядываясь в закат. Усталость навалилась такая, что ноги подкашивались, но уходить было нельзя. Люди видели, что командующий здесь, с ними. Это держало их в окопах крепче любых приказов.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов. Лицо у него было серым от усталости, но он тоже держался. — Фекленко докладывает, что уничтожено пятьдесят три вражеских танка, еще двадцать подбито. Наши потери составили двенадцать машин. Кондрусевцы сожгли сорок один танк, потеряли — девять.

— Людские потери? — спросил я.

Командующий 13-й армией помрачнел.

— По предварительному подсчету, три тысячи человек, — сказал он. — Может, больше. Точно пока не знаю. Больше всего потерь у ополченцев. На них пришелся основной удар. Держались молодцом, но необстрелянные, много полегло.

— Пригласите генерала-майора Пронина на НП.

Через несколько десятков минут прибыл командир 1-й ополченской дивизии. Пронин был без фуражки, гимнастерка пропитана потом и кровью, как выяснилось, чужой, но держался он бодро, как и полагается в присутствии командующего фронтом.

— Товарищ командующий, — начал он, — 1-я дивизия Московского ополчения поставленную вами задачу выполнила. Враг на нашем участке не прошел.

— Знаю, — сказал я. — Все знаю. Молодцы твои ребята. Выстояли. Это главное.

— Треть дивизии положили, — не сдержал эмоций Пронин. — Треть, товарищ командующий! Люди необстрелянные, в атаку под огнем поднимались. Кричали «Ура» и падали. А потом снова поднимались.

Я положил руку ему на плечо:

— Завтра будет легче. Они теперь обстрелянные. Знают, что немца можно бить. А ты, Николай Нилович, присматривай за ними, чтобы не геройствовали без нужды. Береги людей.

— Есть, товарищ командующий.

— Собственно я вот для чего тебя вызвал, — продолжал я, раскладывая перед ним карту завтрашнего сражения. — Следующая задача твоей дивизии заключается в следующем…

И я изложил командиру 1-й дивизии Московского ополчения свою задумку.

— Задача ясна, Георгий Константинович, — немного смягчившись, ответил генерал-майор.

— Возвращайся к своим, отдыхай. Утром приводи дивизию в порядок. Я тебе подброшу подкрепления. Немного, сам понимаешь при нашей бедности, но кое-что дам.

— Спасибо, товарищ командующий! — отозвался Пронин и, козырнув, покинул НП.

Я повернулся к начсвязи:

— Связь с Коробковым есть?

— Только что восстановили полностью. Клейст откатывается на исходные. Он сегодня потерял под Березиной не меньше, чем Гёпнер здесь. Коробков просит подкрепления.

— Передайте, что подкрепления будут. Лукин уже в пути. Через три-четыре дня подойдет. А пока пусть держится.

— Передам, товарищ командующий.

В блиндаже заквакал телефон. Начштаба 13-й армии взял трубку, послушал, повернулся ко мне:

— Товарищ командующий, Ставка на связи.

Я взял трубку, и через секунду в наушнике раздался знакомый голос, уже привычно произнесший:

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — отозвался я. — Докладываю. Сегодня отразили три крупные атаки на центральном участке. Противник понес тяжелые потери в танках и живой силе. Наши позиции удержаны. На Березине Коробков также отразил наступление Клейста. В общем, день прошел успешно.

В далекой Москве долго молчали, потом вождь спросил:

— Наши потери?

— Людские тяжелые, товарищ Сталин. Около трех тысяч убитыми и ранеными. Больше всего людей потеряли ополченцы. Думаю, завтра передать в распоряжение Пронина резервный стрелковый полк.

— Выходит, не разбежались москвичи, — с одобрением произнес Сталин. — Значит, держались?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил я. — Держались и будут держаться.

— Хорошо. Сейчас к тебе движутся новые дивизии ополчения, прошедшие обучение. Сибиряки тоже на подходе. Лукин уже в дороге. Через три дня будет у вас. Держитесь, Жуков. Москва с вами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Сталин!

Рассоединили. Я положил трубку и вышел из блиндажа. Солнце почти село, но на западе полыхало зарево — это горели подбитые немецкие танки. Ветер доносил запах гари, пороха и еще чего-то сладковатого, тошнотворного. Жара делала свое дело.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — А не попить ли нам чайку.

Берлин, Гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 2 августа 1941 года.

Скорцени стоял перед массивным дубовым столом, за которым восседал человек, чье имя в Германии произносили шепотом — если вообще произносили. Генрих Мюллер, шеф гестапо, смотрел на него холодными, немигающими глазами. На столе перед ним лежала тонкая папка — личное дело гауптшарфюрера.

— Садитесь, Скорцени, — сказал Мюллер.

Голос у него был скрипучий, неприятный, как звук ржавого механизма. Скорцени сел на краешек стула, стараясь не выдать волнения. Дни, проведенные в застенках Гестапо, научили его одному, здесь никто ничего просто так не произносит.

— Вы, наверное, удивлены, что я вызвал вас, — продолжал Мюллер, перелистывая бумаги. — Ваше дело выглядит… как бы это сказать… многообещающе. Провал операции с Жуковым, потеря доверия фюрера, арест. Обычно такие люди заканчивают в концлагере. Или в могиле.

Гауптшарфюрер молчал, глядя в одну точку над головой шефа Гестапо. Он еще не забыл того допроса, который ему устроил этот палач, тыча в зубы стволом «Вальтера». Мюллер требовал от него признания в работе на русских и лично на генерала Жукова.

— Но я вижу в вас потенциал, — неожиданно сказал группенфюрер. — Вы не просто исполнитель. Вы умеете думать. Вы умеете рисковать. И вы умеете ненавидеть. А ненависть, Скорцени, это хороший двигатель.

— Группенфюрер, я готов выполнить любой приказ, — твердо ответил бывший любимчик фюрера.

— Знаю. Поэтому вы здесь, — произнес Мюллер и откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Шелленберг считает, что вы будете работать только на него. Он ошибается. Вы будете работать на меня. И на Шелленберга. Только когда наши приказы разойдутся, вы будете выполнять мои. Вы поняли?

Гауптшарфюрер сглотнул. Игра становилась смертельно опасной. Два начальника — это две разведки, две службы, которые ненавидели друг друга. Оказаться меж этих двух огней — верная гибель.

— Я понял, группенфюрер.

— Хорошо, — кивнул Мюллер, достал из ящика стола еще одну папку, положил перед собой. — У меня есть для вас задание. Можно сказать, личная просьба. Из тех, что не отражаются в отчетах в канцелярию рейхсфюрера.

Он открыл папку. Скорцени увидел фотографии — женщина, две девочки, пожилая пара.

— Семья Жукова, — пояснил шеф Гестапо. — Жена, дочери, родители жены. Сейчас они в Москве, на улице Грановского. Под охраной, но охрана не идеальная. Ваша задача — выяснить все об этой семье. Где бывают, когда выходят, кто охраняет, какие есть слабые места.

Гауптшарфюрер уточнил:

— Группенфюрер, вы предлагаете организовать ликвидацию семьи Жукова?

— Я предлагаю вам думать, — оборвал Мюллер. — Ликвидация — это грубо. Ликвидация сделает из Жукова мученика. Есть и другие способы. Угроза. Шантаж. Обмен. Представьте, что у нас в руках окажется его дочь. Что он сделает, чтобы вернуть ее?

Скорцени молчал, обдумывая услышанное. Он не знал, известно ли «папаше Мюллеру» о том, что предатель Вирхов уже пытался похитить детей Жукова, а в итоге провалил всю резидентуры в Киеве, но не стал говорить об этом шефу Гестапо.

— Но это не все, — продолжал групеннфюрер. — Жуков сейчас — главная угроза для Рейха на восточном фланге. Пока он командует русскими войсками под Минском, мы не возьмем Москву. Его нужно убрать. Не убить, а дискредитировать, сломать, заставить Сталина снять его с должности. Для этого нужна информация, компромат, связи.

Он подвинул папку к гауптшарфюреру:

— Здесь все, что у нас есть на Жукова. Это мало. Очень мало. Ваша задача — добыть больше. Внедриться в его окружение, найти агентов, завербовать кого-нибудь из его штаба. У вас есть опыт. У вас есть связи в Восточной Европе. Используйте их.

Скорцени взял папку, пробежал глазами первые страницы. Фотографии, даты, места службы, награды. Сухие факты, за которыми стоял человек, разрушивший его карьеру на самом взлете. Так почему бы его, наконец, не свалить?

— Я сделаю это, группенфюрер.

— Знаю, что сделаете. — Мюллер встал, давая понять, что разговор окончен. — Только запомните одно. Если Шелленберг узнает об этом разговоре, вы умрете. Не сразу, не быстро. Вы будете умирать долго. Очень долго. Вы меня поняли?

— Так точно, группенфюрер.

— Идите. Ваше новое удостоверение новой личности, и прочие документы, в конверте у секретаря. С этого момента Отто Скорцени нет. Вы тень. Человек без имени. Если вас убьют — никто не узнает, никто не вспомнит.

Гауптшарфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В руке он сжимал папку с фотографиями семьи Жукова. В голове крутилась одна мысль, что теперь он слуга двух господ. Шелленберга и Мюллера. Двух пауков, которые сожрут его, если он ошибется.

— А-а, Отто! — окликнули его в коридоре. — Ты-то здесь что делаешь?

Скорцени повернулся, состроил улыбку.

— Вилли! — воскликнул он и тут же спохватился: — Виноват, гауптштурмфюрер!