Полученная в расположении 19-го мехкорпуса радиограмма содержала лишь сообщение о том, что по данным нашей разведки, Гитлер намерен перебросить в зону моей ответственности значительные силы, без подробностей. Подробности я узнал уже у себя в штабе.
— Георгий Константинович, только что из Москвы, — сообщил Маландин, едва я спустился в блиндаж. — Новые разведданные, от начальника 5-го управления РККА.
Я взял бумаги, пробежал глазами. Да, это тебе не Гудериана по лесам гонять. Тут дела пойдут посерьезнее.
'С овершенно секретно. Лично в руки командующему Западным фронтом Жукову.
По данным нашей агентуры, внедренной в штаб ОКВ, в ночь с 25 на 26 июля 1941 года Адольф Гитлер провел совещание с участием Кейтеля, Йодля и Гальдера. На совещании принято решение о переброске значительных сил с Юго-Западного и Северо-Западного направлений на центральный участок фронта.
Цель: массированное наступление с целью уничтожения Западного фронта и взятия Москвы до наступления зимы.
По предварительным данным, переброске подлежат:
1-я танковая группа Клейста (до 300 танков) с Юго-Западного направления;
4-я танковая группа Гёпнера (до 250 танков) с Северо-Западного направления;
до 15 пехотных дивизий с различных участков фронта;
3-й воздушный флот (до 500 самолетов).
Сроки переброски: 30 июля — 5 августа. Начало наступления ориентировочно — первая декада августа.
Фитин'.
Я перечитал сообщение дважды. Потом медленно опустил бумагу на стол и посмотрел на начштаба. Тот стоял, не двигаясь, ожидая того, что я скажу. Сообщение было адресовано мне лично и Маландин, разумеется, не мог знать его содержания. Я протянул бланк ему.
— Неужели это не дезинформация? — переспросил начальник штаба, ознакомившись с текстом.
— Не думаю, Герман Капитонович. Взбешенный неудачами на двух фронтах, Гитлер решил раздавить нас именно на этом участке, — сказал я тихо. — Собрать все, что есть, в один кулак и ударить.
— Георгий Константинович, — проговорил Маландин. — Танковые группы Клейста и Гёпнера, пятнадцать пехотных дивизий, авиация, это немало.
— Знаю, — кивнул я. — Потому и перебрасывают.
Я подошел к карте, впитывая глазами каждый значок, каждую линию. Нужно было понять, достаточно ли у нас сил, чтобы встретить немецкое пополнение, как подобает, с учетом того, что фон Бок не бросил против нас и того, что у него уже есть.
— Давайте, Герман Капитонович, пройдемся по всему, что у нас сейчас есть, — сказал я.
Начштаба взял указку, подошел к карте и заговорил:
— 3-я армия генерала-полковника Кузнецова. После выхода из окружения в Августовских лесах приводит себя в порядок в районе восточнее Полоцка. Личный состав — около пятнадцати тысяч. Техники — минимум, артиллерии — двадцать стволов. Связь устойчивая, управление восстановлено.
— Кузнецова я знаю, — кивнул я. — Мужик крепкий. Если дать ему неделю на пополнение, снова будет готов к бою. Вот только будет ли у нас эта неделя…
— 4-я армия генерала-майора Коробкова. Держит оборону по реке Березина, восточнее Бобруйска. Двадцать две тысячи человек, артиллерия — сорок стволов, танков — около тридцати, в основном легкие. Коробков докладывает, что позиции укреплены, люди держатся, но просит пополнения.
Я покивал. Коробков, на мой взгляд, командир средних способностей, но после моего разноса встряхнулся, работает четко. Березину держит крепко. А на данном этапе от него ничего другого и не требуется.
— 10-я армия генерала-майора Голубева, — продолжал Маландин. — Выходит из окружения через Беловежскую пущу. Связь неустойчивая, но есть. По последним данным, вышло около двенадцати тысяч человек. Остатки 1-го и 5-го мехкорпусов — не более двадцати танков. Голубев ведет их к Припяти, на соединение с нашими.
— Голубеву передайте. Пусть не геройствует. Его задача — сохранить людей. Технику бросить, если нет горючего. Людей вывести. Будет горючее, отправим заправщиков.
Начальник штаба записал и продолжил:
— 13-я армия генерала-лейтенанта Филатова. Двадцать тысяч. По-прежнему, занимает оборону по Днестру, восточнее Могилева. Филатов докладывает, что позиции готовы, люди тоже, но в случае нового наступления немцев, без поддержки силами мехкорпусов долго не продержатся.
— Филатовцев надо отводить на пополнение и довооружение, тут и спорить не о чем.
Маландин кивнул, поставив пометку в своих записях.
— 19-й мехкорпус Фекленко — четыреста шестьдесят три танка, — снова заговорил он, — около двадцати тысяч человек. Стоит на левом фланге 13-й армии, севернее Могилева.
— Я в курсе, только что оттуда. Отремонтируются, подкинем боеприпасов и горючего. Танкисты Фекленко еще себя покужут.
— 22-й мехкорпус Кондрусева, — продолжал начштаба. — Шестьсот девяносто четыре танка, около двадцати шести тысяч человек. Занимают правый фланг 13-й армии, южнее Могилева.
— Да, и они нам еще очень пригодятся.
— 4-й воздушно-десантный корпус Жадова. В строю сейчас три тысячи человек, — опять заговорил Маландин. — Выведен в резерв, нуждается в доукомплектовании. Жадов докладывает, что в случае пополнения, через неделю будет готов к выполнению любого приказа.
— Надо пополнить, Герман Капитонович.
— Партизанское соединение Бирюкова — пятнадцать тысяч человек, — кивнув, продолжал докладывать начальник штаба, — по-прежнему действует в тылу врага в районе Бобруйска и Барановичей. Связь с ними устойчивая, осуществляется через штаб фронта.
— Молодцы, партизаны. Нам без их поддержки пришлось бы туго, — сказал я и подумал.
Три армии, два мехкорпуса, десантники, партизаны — всего около двухсот тысяч человек, если подсчитать вообще всех. Против полумиллиона немцев, которых гитлеровцы соберут на центральном участке фронта.
— Я вот что думаю, товарищ командующий, — снова заговорил Маландин. — Если гитлеровцы ослабят давление на Юго-Западном фронте, может Ставка перебросит к нам 16-ю армию генерала Лукина?
— Лукин — это хорошо, — сказал я. — Лукин мужик надежный. Не подведет. Запрошу Ставку.
— Георгий Константинович, — Маландин помялся, — а 3-я и 10-я армии… Они же вышли из окружения без техники, без артиллерии, люди измотаны. Если немцы ударят, они не сдюжат.
— Знаю, — ответил я. — Потому и не буду ставить их в первую линию. 3-ю армию отведем в резерв, за Полоцк. Пусть Кузнецов приводит свое соединение в порядок, пополняется, вооружается. 10-ю армию Голубева направим в Пинские леса, к партизанам. Там они восстановятся и будут действовать по тылам.
— Хорошо, товарищ командующий.
Я подошел к карте, провел карандашом линию:
— Что ж, подведем итоги. Первую линию нашей обороны составляет 4-я армия Коробкова на Березине и 13-я армия Филатова на Днепре. Вторую линию, соответственно, 3-я армия Кузнецова в резерве за Полоцком, 19-й и 22-й мехкорпуса наша подвижная группа за Днепром. Десантники Жадова, после доукомплектования, составят общий резерв. Партизаны Бирюкова пусть по-прежнему действуют в тылу, на коммуникациях противника.
— Георгий Константинович, — сказал начштаба, — а Голубев не обидится, что его в партизаны отправляют?
Я усмехнулся, сказал:
— Не обидится. Его люди вышли из окружения, они знают лес, знают, как бить немцев с тыла. Лучших партизан, чем они, не найти. А когда подойдут сибиряки, мы их довооружим и снова вернем в основной состав.
— Вас понял, товарищ командующий.
— Значит, так, Герман Капитонович, — продолжал я. — Времени на раскачку у нас нет, следовательно придется все мероприятия по доукомплектованию, ремонту, пополнению запасов горючего и боеприпасов, как говорится, проводить на ходу. Так что, приказ Коробкову по-прежнему держать Березину любой ценой. Если немцы прорвутся там, они выйдут во фланг Филатову. Филатов пусть готовит позиции к глубокой обороне, минирует, окапывается, создает ложные позиции. Кузнецов и Голубев, пусть восстанавливаются с нашей помощью и готовятся к действиям в тылу. Ну а Фекленко и Кондрусеву, как самым боеготовым на сей момент, передайте пусть ждут приказа.
— А Жадов? — спросил Маландин.
— Жадов пока остается в резерве. Если немцы прорвут первую линию, десантники закроют дыру. А если нет — будут уничтожать вместе с партизанами тылы врага.
Я откинулся на спинку стула, глядя на карту. Двести без малого тысяч наших против пятисот ихних. Соотношение хуже некуда. Вот только у меня было то, чего не было у немцев — время на подготовку, знание местности и люди, которые уже доказали, что умеют побеждать.
— Товарищ командующий, — тихо сказал Маландин, — а если не сдержим? Если немцы прорвут Днепр и пойдут на Смоленск?
Я посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:
— Если не сдержим, Герман Капитонович, то все, что мы сделали за последние недели, пойдет прахом. Немцы выйдут на оперативный простор, и тогда Москва окажется под ударом раньше, чем подойдут сибиряки. Поэтому мы сдержим. Любой ценой. Зароемся в землю, измотаем их в оборонительных боях, заставим их платить за каждый километр нашей земли тысячами жизней. А когда они выдохнутся — ударим. — Я показал на линию на карте, прочерченную по Днепру: — Здесь пройдет наш рубеж. Здесь мы остановим фрицев.
Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 27 июля 1941 года.
Штурмбаннфюрер Шелленберг лишь недавно переведенный в IV управление СД РСХА вошел в кабинет и сразу понял, что разнос будет страшным. При этом — незаслуженным. Ведь он лишь недавно начал принимать дела у Йоста.
Гитлер метался по комнате, как загнанный зверь. Фельдмаршалы Кейтель и Йодль стояли навытяжку, стараясь не дышать. На огромном столе были разбросаны карты, сводки с фронта, какие-то бумаги.
— Вы! — заорал Гитлер, едва заместитель начальника IV управления переступил порог. — Ваша разведка! Ваши гении! Ваш Скорцени!
Шелленберг замер, вытянувшись по стойке смирно, понимая, что ссылаться на Йоста бесполезно.
— Мой фюрер, я готов доложить…
— Молчать! — взвизгнул Гитлер, подскакивая к нему. — Вы знаете, что этот ваш протеже натворил? Он убедил меня, что Жуков нейтрализован! Что он болен! Что он сломлен! А этот русский генерал только что разгромил Гудериана! Разгромил! 2-я танковая группа перестала существовать!
Штурмбаннфюрер побледнел, но промолчал. Спорить с фюрером в таком состоянии было самоубийством.
— А теперь Япония! — продолжал Гитлер, размахивая руками. — Этот переворот, который ваши люди проморгали! Какая-то «Красная хризантема», о которой никто никогда не слышал, захватывает власть в Токио, и мы узнаем об этом только когда они объявляют о мире! А Скорцени, этот ваш гений, сидел в своем кабинете и строил воздушные замки!.. Где он, кстати? Где этот австрийский шарлатан? Я хочу его видеть! Я хочу спросить его, как он посмел ввести меня в заблуждение!
Шелленберг перевел дыхание:
— Мой фюрер, Скорцени арестован. Он находится в распоряжении группенфюрера Мюллера. Я лично отдал приказ о его задержании, как только стало ясно, что его информация привела к катастрофическим последствиям.
Гитлер остановился, тяжело дыша. Несколько секунд он сверлил заместителя начальника IV управления взглядом, потом медленно подошел к столу и рухнул в кресло.
— Арестован, — повторил он. — Хорошо. Пусть Мюллер с ним разбирается. Но запомните, Шелленберг, если еще раз ваши люди подведут меня, вы разделите его участь. А теперь вон!
Штурмбаннфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он прислонился к стене, вытер пот со лба. Арест Скорцени был правильным ходом. Умно переложить вину на подчиненного, и спасти себя. Только этого было мало. Нужно было довести дело до конца.
Восточный берег Днепра, район севернее Могилева. 28 июля 1941 года.
«Эмка» остановилась на вершине пологого холма, откуда открывался вид на неширокую ленту Днепра. Река здесь делала плавную излучину, и противоположный, западный берег просматривался на несколько километров — леса, перелески, далекие колокольни еще целых церквей.
Я вышел из машины, вдохнул полной грудью. Воздух пах речной свежестью, прелыми листьями и еще чем-то неуловимым, что бывает только в конце лета — предчувствием близкой осени. Только сейчас мне было не до красот природы. Я смотрел вниз, на то, что происходило на левом берегу.
Там, на песчаных откосах, на луговинах, в прибрежных кустах, кипела работа. Тысячи людей в штатском — в пиджаках, в косоворотках, в кепках и картузах — копали землю. Лопаты мелькали в воздухе, взметая фонтаны песка и глины.
Там, где еще вчера была ровная зеленая трава, сегодня уже зияли свежие траншеи, росли брустверы, выстраивались в линию противотанковые рвы. Это работали первые дивизии Московского ополчения.
— Товарищ командующий, — подошел Сироткин, подавая бинокль. — Там, правее, штаб 1-й дивизии ополчения. Командир — генерал-майор Пронин.
Я взял бинокль, всмотрелся. Внизу, у небольшой рощицы, виднелись несколько палаток, штабные машины, сновали фигурки командиров. Обычный полевой штаб, каких я видел сотни. Правда, бойцы Пронина выглядели непривычно.
— Поехали вниз, — сказал я. — Хочу посмотреть поближе.
Машина осторожно спустилась по разбитой дороге к месту работ. Едва мы остановились, как нас окружили ополченцы. Пожилые мужчины с сединой в бородах, совсем молодые парни, еще не брившиеся, интеллигенты в очках с закатанными рукавами, рабочие в промасленных спецовках. Все с лопатами, кирками, ломами — кто во что горазд.
— Здравствуйте товарищ генерал! — раздавалось отовсюду.
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Здорово, москвичи! Как работается?
— Работаем, товарищ генерал армии! — ответил кто-то из толпы. — Земля тут, правда, тяжелая — глина да песок. Однако ничего, осилим!
Я подошел к краю свежевырытой траншеи. Глубина ее была уже почти по грудь, ровные стенки, бруствер аккуратно обложен дерном. Хорошая работа. Профессиональная. Признаться, не ожидал от штатских.
— Кто учил? — спросил я.
— Саперы приходили, — ответил немолодой мужчина в кепке, с густыми усами. — Показали, как правильно. А мы уже сами.
Я посмотрел на его руки — рабочие, мозолистые. Такой не впервой лопату держит.
— Откуда сам?
— С завода, товарищ командующий. «Серп и Молот». Металлист я.
— Хороший металлист, видать, — сказал я. — Землю тоже хорошо роешь. Молодец.
Он смущенно улыбнулся. А я пошел дальше, вдоль линии обороны. Навстречу прибежал командир дивизии, генерал-майор Пронин — невысокий, коренастый, с простым крестьянским лицом. Кадровый военный, прошедший еще Гражданскую.
— Докладывайте, товарищ Пронин, — сказал я. — Сколько людей, как вооружены, какая задача?
— Людей, товарищ командующий, — десять тысяч двести человек, — четко ответил он. — Три стрелковых полка, артиллерийский дивизион — двадцать четыре орудия, сорок пять миллиметров. Пулеметов — сто двадцать, винтовок — по штату. Минометов — тридцать шесть. С боеприпасами пока напряженка, но обещали подбросить.
— И все ополченцы?
— Так точно. Рабочие московских заводов, студенты, профессора, инженеры. Есть даже артисты из театров. — Пронин усмехнулся. — Вчера один, артист, говорит: «Я в театре играл генералов, а теперь сам солдатом стал».
Я покачал головой:
— Артисты… А стреляют как?
— Пока не приходилось, товарищ командующий, но роют — залюбуешься. И учатся быстро. Вчера саперы показали, как мину ставить — сегодня уже полторы тысячи поставили. А главное — настрой. Сердитые они, товарищ командующий. У многих семьи в Москве, дети, внуки. Они за них драться будут — не остановишь.
Я кивнул. Настрой — это хорошо, но война, она не только настрою требует. Она требует умения, выдержки, навыка. А этого у ополченцев, очевидно, пока нет. Даже по тому, как они ко мне обращались, видно, что не строевые.
— Учить надо, — сказал я. — Каждый день, каждый час. Пока немцы не подошли. Стрелковое дело, тактика, взаимодействие. Вы, кадровые, отвечаете за это.
— Вас понял, товарищ командующий.
Мы подошли к артиллерийской позиции. Здесь ополченцы окапывали орудия — сорокапятки, малютки, но для борьбы с танками самое то. Возле одной пушки суетились трое — пожилой усатый дядька, похоже, бывший артиллерист, и два молодых парня, явно впервые видящих орудие вблизи.
— Товарищ генерал армии! — гаркнул усатый и вытянулся, приложив ладонь к кепке.
— Вольно, — сказал я. — Как звать?
— Командир отделения запаса Сидоров, Иван Петрович. В германскую в артиллерии служил, потом в Гражданскую. Сейчас вот… опять пригодился.
— Учишь молодых?
— Учу, товарищ генерал армии. Толковые ребята, схватывают на лету. За неделю, думаю, подготовлю.
Я подошел к одному из парней:
— Откуда сам?
— С завода, товарищ генерал армии. Срочную служил. Токарем работал. Фашистов еще не бил, но буду.
— Будешь, — сказал я. — Главное — не спеши. Прицелься, подпусти поближе, бей наверняка. Как понял?
— Вас понял, товарищ генерал армии.
Я пошел дальше. Везде, куда ни глянь, кипела работа. Люди рыли, копали, ставили мины, таскали бревна для дотов. Кто-то пел — тихо, вполголоса, словно сам себе. Московские песни, заводские, рабочие.
Они пришли сюда прямо со станков, из институтских аудиторий, из театральных гримерок. И теперь они возводили оборонительные сооружения, которые должны были остановить врага.
К полудню я добрался до командного пункта 1-й дивизии Московского ополчения, расположенног в нескольких палатках под большим дубом. Здесь меня ждали командиры полков, начальник штаба, политработники.
— Садитесь, товарищи, — сказал я, усаживаясь на складной стул. — Докладывайте подробно.
Пронин развернул карту, принялся докладывать:
— Участок обороны дивизии — двенадцать километров по фронту, от деревни Полыковичи до села Княжицы. Правый фланг примыкает к позициям 19-го мехкорпуса, левый — к 13-й армии. Готовим три линии траншей полного профиля, противотанковый ров, минные поля, дзоты. К исходу тридцатого июля планируем закончить основные работы.
— А если немцы раньше полезут?
— Тогда будем драться на недостроенных укреплениях, — твердо ответил генерал-майор. — Люди готовы.
Я посмотрел на командиров полков.
— Товарищи, — сказал я. — Вы, наверное, знаете, какая обстановка на фронте. Гитлер собирает все силы, чтобы раздавить нас. Он бросит сюда танки, авиацию, пехоту. И мы должны выстоять. — Я обвел взглядом присутствующих. — Ваша дивизия — ополченская. Это значит, что за вашей спиной — Москва. Ваши семьи, ваши дома, ваши заводы, ваши театры, ваши институты. Если мы не выстоим здесь, враг придет туда. Поэтому каждый из вас должен сделать все, чтобы остановить его. И даже больше.
— Выстоим, товарищ командующий! — сказал один из командиров, молодой парень с нашивками лейтенанта. — Мы не отступим.
— Верю, — ответил я. — Однако мало не отступить. Надо научиться наступать, чтобы фрицы поняли, что с нами воевать — себе дороже… Работайте, товарищи. Я буду навещать вас. Если что нужно — докладывайте сразу, через штаб фронта. Снаряды, патроны, лопаты — все дадим. А вы дайте мне оборону, через которую враг не пройдет.
— Есть, товарищ командующий!
Берлин, гестапо, камера предварительного заключения. 27 июля 1941 года.
Отто Скорцени сидел на голом бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Камера была маленькой, сырой, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно. Трое суток без допросов, без объяснений, без надежды.
Он не понимал, что произошло. Еще неделю назад он был на подъеме — его доклады о «вербовке» Жукова вызывали одобрение, его имя произносили с уважением в коридорах РСХА. А теперь вот камера, вонь, крысы в углах и полная неизвестность.
Лязгнул засов. Дверь открылась. На пороге стоял тюремщик в форме гестапо, буркнул:
— Выходите.
Гауптшарфюрер поднялся с трудом. Затекшие ноги плохо слушались. Его вывели в коридор, повели длинными переходами, затем вверх по лестнице, снова коридорами. Наконец остановились у массивной двери. Тюремщик постучал, открыл, втолкнул Скорцени внутрь.
Кабинет был неожиданно уютным с хорошей мебелью, ковром на полу и портретом Гитлера на стене. За столом сидел Вальтер Шелленберг, элегантный, спокойный, холодно поблескивающий стеклами очков.
Рядом с ним, чуть поодаль, находился еще один человек — сухой, с неприятным цепким взглядом, в форме группенфюрера СС. Увидев его, гауптшарфюрер поневоле содрогнулся. Не удивительно, ведь это был шеф Гестапо Генрих Мюллер.
— Садитесь, гауптшарфюрер, — произнес начальник IV управления СД и указал на стул напротив стола.
Скорцени сел, чувствуя себя нашкодившим школьником.
— Вы, наверное, гадаете, зачем вы здесь, — начал Шелленберг спокойно. — Объясняю. Ваша операция с Жуковым провалилась. Провалилась полностью и катастрофически. Жуков не был вашим агентом. Он был инициатором операции русской контрразведки, который использовал вас и вашего фон Вирхова для передачи нам дезинформации. Благодаря ей Клейст и Гудериан попали в ловушку. Вверенные им дивизии уничтожены.
Гауптшарфюрер побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но начальник внешней разведки жестом остановил его:
— Молчите. Я не закончил. Фюрер в ярости. Он требовал вашей головы. Я отдал приказ о вашем аресте, чтобы спасти себя и управление от гнева рейхсканцлера. Формально вы арестованы за провал операции и дезинформирование высшего руководства.
— Штурмбаннфюрер, клянусь, я действовал исходя из тех данных, которые…
— Молчать! — рявкнул Мюллер, делая шаг вперед. — Вы действовали исходя из собственного тщеславия. Вы хотели выслужиться, хотели славы, хотели, чтобы вас заметил фюрер. И из-за этого мы и потеряли целые дивизии.
Скорцени вжался в стул. Шеф Гестапо был страшен в гневе.
— Однако, — продолжил Шелленберг, снова беря инициативу в свои руки, — я не собираюсь отдавать вас под трибунал. Пока не собираюсь. Вы мне нужны.
Гауптшарфюрер поднял глаза, не веря услышанному.
— Вы допустили ошибку, — сказал начальник внешней разведки, — но вы не трус и не дурак. Вы умеете работать. Вы умеете рисковать. И теперь, когда мы знаем, что Жуков переиграл нас, нам нужен человек, который сможет переиграть его.
— Но я… — начал Скорцени.
— Вы будете работать на меня лично, — перебил его Шелленберг. — Ваше имя будет вычеркнуто из всех официальных документов. Для всех вы — арестованный, отстраненный от дел, возможно, расстрелянный. Вы станете тенью. Человеком без имени. И если вы снова провалитесь, я отдам вас группенфюреру, и он сделает с вами все, что захочет.
Мюллер усмехнулся — холодно и многообещающе.
— Что я должен делать? — спросил гауптшарфюрер сорванным голосом.
— Ждать, — ответил штурмбаннфюрер. — Ждать и готовиться. Мы найдем способ добраться до Жукова. Не сейчас — сейчас он слишком силен, но война дело долгое. Будут новые возможности. И когда они появятся, вы будете готовы. А пока… — он кивнул шефу Гестапо. — Побудьте пока в гостях у группенфюрера. Познакомьтесь поближе с его методами работы. Это будет полезно для вас.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Скорцени тоже вскочил, хотя ноги его подкашивались. Мюллер подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо:
— Пойдемте, гауптшарфюрер. Я покажу вам ваше новое жилье. Оно будет… комфортнее, чем камера, но ненамного.
Скорцени кивнул. Хлопнула дверь — это вышел Шелленберг. А шеф Гестапо вдруг выхватил из кобуры «Вальтер» и ткнул его в щеку гапутшарфюрера. Тот замер, боясь даже моргнуть.
— А теперь, мой австрийский друг, — проговорил Мюллер, — быстренько расскажи, как тебя завербовал Жуков?