Аппарат ВЧ загудел требовательно, как раненый зверь. Я снял трубку, заранее зная, кто на том конце провода. Такие звонки в такое время могли быть только из Москвы, а точнее — из одного кабинета в Кремле.
— Жуков слушает.
— Товарищ Жуков, — голос секретаря был сух и официален, — с вами будет говорить товарищ Сталин. Соединяю.
Короткие гудки, щелчки, далекий гул — и вдруг голос, который сейчас заставлял вздрогнуть многих военачальников, у которых дела на фронте были не столь блестящи, ну так мне бояться было нечего.
— Здравствуйте, товарищ Жуков. Докладывайте обстановку.
Голос Сталина звучал ровно, без эмоций, но я знал его достаточно, чтобы уловить скрытое напряжение. Последние сутки принесли столько новостей, что наверняка у многих в Кремле могла закружиться голова, но только не у моего собеседника.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — произнес я, — докладываю обстановку на Западном фронте по состоянию на двадцать три ноль ноль двадцать пятого июля.
Я говорил четко, стараясь не торопиться, но и не растягивать слова. Сталин не любил, когда ему докладывали сбивчиво.
— Противник нанес удар в полосе 13-й армии генерал-лейтенанта Филатова силами 2-й танковой группы Гудериана. В результате проведенной нами операции удар противника отражен. 2-я танковая группа Гудериана разгромлена. Уничтожено до семидесяти процентов техники и живой силы противника. Захвачены штабы дивизий, пленен начальник штаба группы генерал фон Либенштейн. Остатки группы в беспорядке отходят на запад. Гудериан с небольшой группой пробивается в направлении Барановичей, за ним выслана погоня.
В трубке повисла пауза. Я слышал только легкое потрескивание и далекое дыхание человека, который решал сейчас судьбы миллионов.
— Гудериан разгромлен, — медленно повторил вождь, словно пробуя слова на вкус. — Вы уверены в этом, товарищ Жуков?
— Так точно, товарищ Сталин. Данные подтверждены трофеями, показаниями пленных и результатами авиаразведки. 2-я танковая группа как организованная боевая единица более не существует.
Снова пауза. Я представил, как Сталин медленно прохаживается по своему кабинету, раскуривает трубку, обдумывая услышанное. Хотя нет, он же сейчас у телефона, так что скорее всего сидит за столом.
— Каковы потери с нашей стороны?
— 19-й и 22-й мехкорпуса потеряли до пяти процентов техники. 13-я армия — до двадцати процентов личного состава. Потери участвовавших в операции 4-го воздушно-десантного корпуса и партизанского соединения Бирюкова уточняются. Однако основная задача выполнена. Минску с юга больше не угрожают.
— Минску больше не угрожают с юга, — повторил вождь, и вдруг спросил. — Вы собираетесь оставить Минск, товарищ Жуков?
Я внутренне собрался. Этот вопрос должен был прозвучать.
— Так точно, товарищ Сталин. Я считаю необходимым оставить Минск и отвести войска на восточный берег Днепра.
В трубке повисла тяжелая, гнетущая тишина. Я знал, что сейчас решается не просто судьба города — решается мое будущее. За предложение сдать столицу Белорусской Советской Социалистической республики можно было потерять не только должность.
— Объяснитесь, товарищ Жуков.
Я говорил быстро, но четко, стараясь донести вождя главное:
— Минск находится на западном берегу Днепра. Для его удержания нам пришлось бы держать там крупную группировку войск, которую противник может обойти с флангов и окружить. У нас нет сил для создания такой группировки. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии обескровлены, 19-й и 22-й мехкорпуса могут выполнять задачи, но нуждаются в отдыхе и пополнении, а резервов у меня нет.
Кремлевский собеседник молчал. Я перевел дыхание и продолжил:
— Если мы отойдем на восточный берег, займем оборону по Днепру, создадим глубоко эшелонированные позиции, Минск станет для немцев ловушкой. Они войдут в пустой город, растянут коммуникации, а мы будем бить их с флангов и с тыла силами партизан. А через два месяца, когда подойдут дивизии с Дальнего Востока, мы вернемся в Минск и пойдем дальше на запад.
Сталин молчал. Я слышал его дыхание, легкое постукивание — трубкой по пепельнице, наверное.
— Дальний Восток, — повторил он. — Вы уже знаете о Японии?
— Знаю, товарищ Сталин. Сообщение получил сегодня днем.
— И что вы думаете об этом?
Я помедлил секунду, подбирая слова:
— Думаю, товарищ Сталин, что это результат долгой и правильной работы. Тот самый японский лейтенант, которого я допрашивал на Халхин-Голе в тридцать девятом, оказался племянником Катаямы. Мы завербовали его тогда — и теперь это дало результаты.
В трубке раздался звук, похожий на короткий смешок. Или мне показалось.
— Хорошо, товарищ Жуков. Оставим Минск. И все же помните, что вы отвечаете за это головой. Если немцы прорвут оборону по Днепру и пойдут дальше, ответите по всей строгости.
— Понимаю, товарищ Сталин.
— Теперь о дальнейшем. Какие у вас планы?
С трубкой в руке, я подошел к карте, хотя Сталин меня не видел, но мне так было легче докладывать:
— План такой, товарищ Сталин. Первое. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии постепенно отходят на восточный берег Днепра в течение ближайших трех— семи суток. Отход прикрываем арьергардами и минными полями. Второе. 19-й и 22-й мехкорпуса занимают оборону на флангах, где мы создаем подвижный резерв. Третье. 4-й воздушно-десантный корпус выводим в резерв для восстановления. Четвертое. Партизаны остаются в тылу врага, будут действовать на коммуникациях, не давать немцам восстанавливать снабжение.
— Снабжение, — перебил Сталин. — А как у вас со снабжением?
— Снарядов и горючего хватит на две— три недели активных боев. Просим подбросить еще.
— Подбросим. Что еще?
— Людей, товарищ Сталин. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии потеряли много людей и техники. 19-й и 22-й мехкорпуса тоже нуждаются в пополнении. Если можно — маршевые роты, хотя бы по пять тысяч человек на армию.
— Будут люди. Через неделю отправим, а прямо сейчас к вам выдвигаются первые дивизии Московского ополчения для строительства оборонительных сооружений на восточном берегу Днепра… Кстати, что у вас по авиации?
— Авиация работала хорошо, товарищ Сталин. 12-я бомбардировочная дивизия Аладинского нанесла серьезный урон противнику. И все же потери есть, просим пополнения самолетами и личным составом.
— Самолеты и летчики будут. Дальневосточные авиаполки уже в пути. Что еще?
Я помедлил. Был еще один вопрос, который нужно было решить сейчас.
— Товарищ Сталин, разрешите представить к наградам отличившихся в операции. Генерала-майора Фекленко, генерала-майора Кондрусева, генерала-лейтенанта Филатова, генерала-майора Жадова, полковника Аладинского. И командира партизанского соединения майора государственной безопасности Бирюкова.
— Представляйте. Я подпишу.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
После небольшой паузы, вождь заговорил снова, и в голосе его впервые за весь разговор появились теплые нотки:
— Вы хорошо поработали, товарищ Жуков. Очень хорошо. Я доволен.
Я молчал, не зная, что ответить. Похвала Сталина — это не просто слова. Это признание заслуг со всеми вытекающими отсюда последствиями. И не только для меня лично, для фронта в целом.
— Товарищ Сталин, я делал свою работу. И делали ее не я один — все, кто дрался там, под Минском и Могилевом.
— Знаю, — голос вождя снова стал сухим. — И все-таки командовали вы. И вы сделали невозможное. Продолжайте в том же духе. Минск оставляем, но не сдаем. Мы еще вернемся туда.
— Вернемся, товарищ Сталин. Обязательно вернемся.
— До свидания, товарищ Жуков. Жду новых докладов.
— До свидания, товарищ Сталин.
Москва дала отбой. Я медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Гимнастерка была мокрой от пота. Сироткин, заглянувший в закуток, молча протянул кружку с чаем. Я взял, отхлебнул обжигающую жидкость.
— Все хорошо, товарищ командующий? — тихо спросил адъютант.
— Все хорошо, сержант… Все хорошо.
Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.
Обер-лейтенант испуганно застыл, глядя на руку Гудериана, тянущегося к оружию, расширенными глазами.
— Господин генерал-полковник… — прошептал он. — Вы не можете…
— Могу, — оборвал тот. — Имею право. Как солдат. Как офицер. Как человек, который проиграл всё.
Он вытащил пистолет, повертел в руке. Тяжелый, надежный, немецкий. С ним он прошел Польшу, Францию, вторгся в Россию. А теперь этот пистолет должен был стать его последним попутчиком.
— Передайте в Берлин, — сказал он тихо, — если дойдете. Скажите, что Хайнц Вильгельм Гудериан не сдался. Скажите, что он умер как солдат. С оружием в руках. Лицом к врагу.
— Но врага здесь нет! — воскликнул адъютант. — Вы хотите застрелиться из страха перед русскими? Это не смерть солдата, это…
— Молчать! — рявкнул Гудериан, но голос его сорвался. — Вы не понимаете. Если они возьмут меня в плен, что они сделают? Проведут по улицам Москвы, как дикого зверя? Будут показывать в кинохронике всему миру, как сдался генерал-полковник вермахта? Нет. Этого не будет.
Он взвел курок. Звук был резким, отчетливым в ночной тишине.
— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант вдруг схватил его за руку. — Подождите. Послушайте.
Где-то далеко, со стороны, откуда они пришли, послышался лай собак. Потом выстрелы. Потом крики.
— Они идут по следу, — выдохнул адъютант. — У нас нет времени.
Гудериан оглянулся, потом посмотрел на пистолет в своей дрожащей руке, после на адъютанта.
— Отпустите, обер-лейтенант. Это приказ.
— Не отпущу, — вдруг твердо сказал тот. — Вы поведете нас. Что мы скажем, когда выйдем ксвоим? Что не уберегли своего командира… Если вы умрете, мы лучше останемся и погибнем здесь, в этом проклятом лесу.
Бывший командующий 2-й танковой группы смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил пистолет.
— Вы сумасшедший, обер-лейтенант.
— Так точно, господин генерал-полковник. Сумасшедший, но живой. Пока живой.
Гудериан убрал пистолет в кобуру. Поднялся, опираясь о ствол дерева. Собаки лаяли все ближе. Надо было уходить.
— Ведите, — сказал он адъютанту. — Ведите, черт с вами.
Они ушли в лес, в самую чащу, полагая, что в такие дебри не рискнут сунуться даже партизаны. Шли по пояс в болотной жиже, продирались сквозь кусты, падали, поднимались и снова шли. Собаки отстали — потеряли след в воде.
К полуночи беглецов осталось двадцать три человека. Самые крепкие и выносливые. Слабые отстали, а помогать им никто и не подумал. Если бы не необходимость экономить патроны, генерал-полковник приказал бы их расстрелять, как дезертиров.
Генерал-полковник шел впереди, сжимая в руке пистолет, из которого так и не решился застрелиться. Он думал о том, что будет дальше. О Берлине, о фюрере, о суде, который его ждет, а еще — о Жукове, которого теперь боялся и ненавидел одновременно.
На рассвете беглецы вышли к передовым дозорам немецкого пехотного полка. Часовые не могли поверить, что кучку жалких грязных оборванцев, вышедших из чащи с поднятыми руками, возглавляет генерал-полковник Гудериан.
Окрестности Могилева, расположение 19-го механизированного корпуса. 26 июля 1941 года.
«Эмка» остановилась на опушке леса. Дальше дорога превращалась в разбитую колею, уходившую в гущу сосен, где виднелись замаскированные ветками танки, полоскали полотняными стенами палатки, дымили полевые кухни.
Я вышел из машины, разминая затекшие ноги. Вчерашний дождь превратил грунтовку в месиво, но сейчас солнце уже подсушивало землю, обещая погожий день. Такой тихий и мирный, словно не было никакой войны.
— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Останешься с машиной. Я пройдусь пешком.
— Товарищ командующий, — забеспокоился он, — может, доложить командиру корпуса, чтобы встретили?
— Не надо. Сам найду.
Я шагнул в лес. Мне не хотелось, чтобы меня встречали с помпой, строились, рапортовали. Я хотел увидеть все своими глазами — как живут, чем дышат, что говорят люди, которые вчера раскатали 2-ю танковую группу Гудериана.
Вокруг кипела обычная армейская жизнь. Танкисты возились у машин. Чинили траки, меняли катки, заваривали пробоины. В сторонке мехводы колдовали над разобранным двигателем «тридцатьчетверки», матерясь сквозь зубы.
От полевой кухни тянуло ароматом гречневой каши с тушенкой. Это был запах, от которого у любого военнослужащего слюнки потекут. И командующий Западным фронтом генерал армии Жуков не исключение.
Меня узнавали не сразу. Я был в полевой форме, без наград, и издалека мало чем отличался от обычного комдива или начштаба. И все-таки узнавали. Кто-то из бойцов вытягивался по стойке смирно, кто-то хлопал соседа по плечу, чтобы не стоял к генералу задом.
В общем мое «инкогнито» было раскрыто быстро. Вскоре ко мне уже со всех ног мчались младшие, средние и старшие командиры, наперебой докладывая о состоянии дел в вверенных им подразделениях и частях. И когда очередной старлей гаркнул:
— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить!
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Товарищи, все доклады потом! — сказал я. — Вы мне лучше скажите, где командира вашего найти?
— Командир корпуса на своем КП, товарищ командующий, — первым нашелся молоденький лейтенант. — Разрешите проводить?
— Проводи.
Мы двинулись через лес. Лейтенант оказался словоохотливым и я успел узнать в подробностях, чем живет корпус и особенно, о вчерашнем бое, о том, как жгли танкисты немецкие колонны, как трофеи собирали, как пленных кормили.
На КП меня встретил сам Фекленко. Он был таким же усталым, заросшим щетиной, но веселым, как и его подчиненные. Рядом с ним вытянулись в струнку начальник штаба и несколько старших командиров.
— Товарищ командующий, — начал было командир корпуса. — 19-й механизированный…
— Вольно, Дмитрий Данилович, — перебил его я. — Давайте без церемоний. Наслушался я уже докладов… Да и я к вам с разговором, а не с проверкой.
— Тогда прошу отобедать со мною, Георгий Константинович, — проговорил он.
Мы прошли в палатку, где на складном столе были сложены карты и прочие корпусные документы. Фекленко зыркнул на своего адъютанта и тот мигом все убрал и кинулся из палатки. Я опустился на табурет, достал папиросы:
— Ну что, Дмитрий Данилович, как корпус?.. Люди, техника, настроение?..
Командир 19-го мк опустился напротив, тоже потянулся за куревом.
— Люди, Георгий Константинович, готовы хоть сейчас снова в бой… — сказал он. — Да вы и сами видели, наверное. Техника тоже в основном в порядке. Из ста двадцати поврежденных машин девяносто шесть требуют лишь легкого ремонта. К вечеру вернем в строй. С боеприпасами, правда, напряженка, но на пару дней активных действий хватит. Горючего — по минимуму. Если бы не трофейное, вообще бы встали.
— Трофейное? Разве немецкое топливо нашим танкам подходит?
— Виноват. Топливо наше. Немцы, видимо, хотели захватить наши машины, чтобы потом их использовать против нас. А еще мы склады под Бобруйском захватили. Горючее, снаряды, даже масло. Все нашего производства.
Я кивнул.
— А настроение?
— Настроение… — генерал-майор задумался. — Знаете, Георгий Константинович, странное дело. Устали все до чертиков, спать хотят, жрать хотят, в баню хотят. А глаза горят. Потому что мы их сделали. Впервые за всю войну — сделали. Гудериана, мать его, размазали. Теперь они знают, что фрицев бить можно и нужно. И бить крепко.
— Это хорошо, — сказал я. — Это главное.
Я помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:
— Я приехал не награждать, Дмитрий Данилович. Награды будут, но позже. Москва их утвердит и тогда наградим, как положено, перед строем, в торжественной обстановке. А я приехал, чтобы сказать спасибо. Вам, вашим людям, всем, кто дрался там, на переправе. Вы сделали то, что не удавалось никому. Вы остановили Гудериана. Вы разбили его хваленую группу. Вы заставили его драпать через леса.
Фекленко молча кивал, только желваки ходили на скулах.
— Я это запомню, — продолжал я. — И в Москве запомнят. Думаю, и в сводках Совинфорбюро сообщат. А пока готовьтесь. Немцы очухаются, снова полезут.
— Понял, Георгий Константинович, — откликнулся генерал-майор. — Готовимся.
— И еще, — я встал. — Хочу с людьми поговорить. Просто так, без построения, без докладов. Можно?
— Конечно, товарищ командующий. Сейчас пообедаем и организую…
— Не надо организовывать. Просто соберите где-нибудь на полянке. Сам подойду.
— Тогда лучше у полевой кухни. Бойцы как раз обедают.
— Превосходная мысль.
Мы вышли с ним из командирской палатки. Фекленко махнул рукой в сторону полянки, где возле полевой кухни толпились бойцы с котелками. Адъютант принес нам по порции той самой солдатской гречневой каши и мы со вкусом пообедали.
Бойцы, конечно, вскакивали, но генерал-майор приказал им не обращать на нас внимания. Сообразив, что начальство прибыло не для разноса, красноармейцы вернулись к каше. Хотя, прежней непринужденности как ни бывало. Это лишь в кино рядовые с генералами запанибрата.
— Товарищи красноармейцы, — сказал я негромко, когда большинство уже выскребли котелки до дна. — Я к вам не с речами, а с благодарностью. Спасибо вам за службу. За то, что Гудериана мордой в грязь ткнули. За то, что не побежали, когда его танки перли. За то, что выстояли.
В толпе зашумели, заулыбались.
— А теперь — ешьте, отдыхайте, приводите себя в порядок. Глядишь, через день— другой начнется новая работа. Однако теперь вы знаете, что фрица бить можно. И мы будем его бить. И не просто бить, а гнать в хвост и в гриву, до самого Берлина.
— Ур-ра! — грянуло в ответ.
Я подождал, пока стихнет, потом повернулся и пошел обратно, к машине. На душе было спокойно и легко. Эти люди выстоят. Эти люди не подведут. У «эмки» меня поджидал Сироткин с неизменным термосом. Видать, успел разжиться горячим чаем.
— В штаб, товарищ командующий?
— В штаб, сержант.
Машина тронулась, но не успели мы отъехать и полкилометра, как нас нагнал штабной «ГАЗ-61». Я приказал шоферу остановиться. «ГАЗончик» тоже тормознул. Из-за руля выпрыгнул давешний лейтенант.
— Товарищ командующий! Вам радиограмма. Просили передать срочно.
Я взял у него листок, прочитал, поблагодарил и сказал своему шоферу:
— Гони-ка, Антипов, в расположение штаба. Во весь опор.
— Случилось что-то, товарищ командующий? — тихо спросил Сироткин.
— Нет, пока, — ответил я, — но случится.