Я стоял у окна, глядя на тяжелые машины, которые одна за другой выползали на площадь. «КВ-2» — махины с огромными башнями, похожие на передвижные доты на гусеницах. Таких у нас в Западном фронте еще не было. Видать, работают советские заводы!

— Ну так откуда эти «коробочки», Герман Капитонович? — снова спросил я и отодвинулся.

Маландин подошел к окну, вгляделся. По его лицу было видно, что он тоже удивлен.

— Понятия не имею, Георгий Константинович. Ни о каких новых «КВ» мне не докладывали. Разве что…

— Что — разве что?

— Из Москвы. Прямым ходом. Без предупреждения.

Я покачал головой. Москва любила преподносить сюрпризы. Иногда приятные, иногда не очень. Этот, судя по всему, был из приятных. Однако порядок есть порядок. Переброска техники такого класса должна согласовываться со штабом фронта.

— Сироткин! — крикнул я. — Связь с командованием автобронетанковых войск. Живо.

Адъютант кинулся к телефону. А я продолжал смотреть на площадь, где «КВ-2» останавливались, как к перед парадом. Всего было десять машин, и это явно лишь малая часть неожиданно подброшенной нам боевой техники.

— Георгий Константинович, — начштаба осторожно тронул меня за локоть, — кто бы ни прислал их, такие машины нам для прорыва очень пригодятся.

— Пригодятся, — согласился я. — Только я не люблю, когда мне подбрасывают сюрпризы, о которых я не уведомлен заранее.

Телефон зазвонил. Сержант протянул трубку. Я взял ее и услышал:

— Заместитель начальника Главного автобронетанкового управления РККА, Лебедев на проводе.

— Здравствуйте, товарищ Лебедев, — сказал я. — Жуков у аппарата. Не могли бы вы разъяснить мне появление в Минске танков, которые не входят в состав ни одного соединения Западного фронта?

— Здравствуйте, товарищ командующий Западным фронтом, — сказал генерал-майор технической службы. — По решению Ставки, вам отправлена 48-я отдельная тяжелая танковая бригада. Сорок «КВ-2», двадцать «КВ-1», тридцать «Т-34». Боеприпасы, горючее, ремонтные средства.

— Чье именно решение? — спросил я.

— Лично товарища Сталина.

Я помолчал. Значит, не сюрприз, а подарок. Вождь, видимо, решил поддержать мои действия, показав таким образом, что он не просто в курсе наших планов, но и одобряет их. Причем, танковая бригада была отправлена в Белоруссию еще до нашего с ним разговора.

— Спасибо, товарищ генерал-майор технической службы, — сказал я. — Оправдаем оказанное доверие.

Я положил трубку. Сказал, обращаясь к Маландину:

— Выходит, это Ставка решила нам сделать сюрприз… Извольте видеть, 48-я отдельная тяжелая бронетанковая бригада прибыла, а эти молодчики, — я мотнул головой в сторону окна, — решили лихо прокатиться в минским улицам, себя показать… Вот что, Герман Капитонович, свяжитесь со станцией, прикажите, пусть бригада разгружается и готовится к переброске в том направлении, которое я укажу. А командира бригады ко мне. Через час.

— Есть, товарищ командующий.

Начштаба приказал связистам соединить его с начальником товарной железнодорожной станции. А Мехлис обратился ко мне.

— Поздравляю вас, товарищ командующий. Теперь у нас есть тяжелые танки. Сорок «КВ-2»! Такие любые стены сокрушат. Клейсту они точно не понравятся.

— Благодарю, — откликнулся я, — хотя это и не пирог ко дню рождения, чтобы поздравлять меня лично. Как бы то ни было, нам этот сюрприз весьма пригодится. Особенно, если мы правильно его используем.

Я подошел к карте.

— Смотрите. «КВ-2» не годятся для преследования убегающего противника. Они тяжелые, медленные. Их дело это прорыв укрепленных позиций. Там, где у немцев доты, надолбы, минные поля. Там, где обычные танки не пройдут.

— Брест? — догадался Маландин.

— Брест, — кивнул я. — И другие крепости. Немцы за два месяца оккупации успели многое понастроить, используя, конечно, труд военнопленных и заключенных. Доты, дзоты, бетонные укрепления. Без тяжелых танков нам пришлось бы их брать штурмом, с большими потерями. А теперь… теперь мы их просто раздавим.

Армейский комиссар 1-го ранга все еще разглядывал из окна на «КВ-2», которые замерли на площади. Их уже обступали бойцы и немногие оставшиеся в городе местные жители. Понятно, такие громады не могли не привлекать внимания.

— Георгий Константинович, — сказал Мехлис. — А вы не думаете, что товарищ Сталин прислал их не только для прорыва?

Я усмехнулся:

— Для чего же еще? Это, как я уже сказал, не пирог к чаю… Герман Капитонович, готовьте план ввода 48-й тяжелой танковой бригады в соединения прорыва.

— Есть, товарищ командующий.

Маландин вышел. Мехлис остался.

— Лев Захарович, — сказал я. — Идите, работайте. Пора политработникам начать разъяснять людям, что они должны сделать для успеха нашей операции.

— Вас понял, Георгий Константинович, — сказал он. — Кстати, а как мы назовем нашу операцию?

— Думаю, что просто и скромно, — откликнулся я. — Операция «Тайфун».

Берлин, штаб-квартира Абвера на Тирпиц-набережной. 20 августа 1941 года.

Адмирал Вильгельм Канарис стоял у окна своего кабинета, глядя на серые воды Шпрее. За его спиной, на столе, лежала папка с грифом «Совершенно секретно». В ней — донесения с фронта, сводки о потерях, доклады о настроениях в армии и в тылу. Ничего утешительного.

Канарис не спал уже третьи сутки. Он знал то, о чем другие предпочитали молчать. Война на востоке проиграна. Не сегодня, не завтра — но проиграна. Русские не только остановили вермахт под Минском, они вот-вот перейдут в наступление.

Гудериан разбит, Гот в плену, Гёпнера перебрасывают на север, Клейст еле держится. А Гитлер в своем бункере в Восточной Пруссии все еще верит в блицкриг. Он затеял новую авантюру, собираясь захватить Петербург. Дорого она обойдется Германии.

— Мой адмирал, — окликнул его адъютант. — Майор Штольц по вашему приказанию прибыл.

— Пусть войдет.

Майор вошел, щелкнул каблуками, вскинул руку. Канарис не ответил на приветствие — в последнее время он вообще избегал нацистских ритуалов. Отойдя от окна, адмирал опустился в глубокое кожаное кресло и предложил сесть Штольцу.

— Докладывайте.

— Письмо доставлено адресату, — сообщил майор. — Наш человек подтвердил, что пакет передан в руки Жукова.

— Реакция?

— Пока неизвестна, но Жуков — человек дела. Если он заинтересуется, то ответит.

Канарис поморщился. Он не любил, когда подчиненные лезли с умозаключениями до того, как он им это приказал сделать. И это при том, что адмирал гордился своей демократичностью и готовностью к диалогу с нижестоящими.

— Вы уверены, что письмо не перехватили наши… хм… конкуренты?

— Уверен, мой адмирал. Наш человек в штабе Западного фронта зря болтать не станет.

— Хорошо. — Канарис достал из коробки гаванскую сигару. — Теперь будем ждать.

Откусил кончик с помощью специальной гильотинки. Штольц поднес зажигалку. Прикурив, адмирал открыл папку, достал фотографию. Жуков. Суровое лицо, тяжелый взгляд. Человек, который переиграл лучших генералов Гитлера и с которым можно говорить.

— Что вы думаете о нем, Штольц? — спросил Канарис.

— О Жукове? — майор задумался. — Он опасный противник, но он — солдат. С ним можно договориться.

— Именно, — кивнул адмирал. — Солдат. Не политик. Не партийный функционер. Солдат, который хочет победить. И который понимает, что победа невозможна без жертв.

— Мой адмирал, — майор помолчал, потом спросил: — Вы действительно верите, что он захочет встретиться с вами?

— Я не верю — я знаю, — ответил тот. — Наше поражение, вопрос времени. Еще один сокрушительный провал на фронте и от идеи Великого Рейха останется только пыль. И вот тогда англичане, французы и, наверняка, американцы начнут рвать Германию в клочья. Чтобы спасти ее, нам понадобятся союзники.

— Русские?

— В том числе. Жуков — фигура. Он сможет договориться со своим руководством и поможет остановить войну на наших условиях.

— А если нет? Если Сталин не захочет договариваться?

— Тогда мы предложим ему то, что он не сможет отказаться. — Канарис встал, подошел к карте. — Технологии. Ученых. Секретные разработки. В обмен на мир.

— Вы думаете, Сталин на это пойдет?

— Сталин — реалист, — ответил Канарис. — Он понимает, что война на два фронта — это самоубийство. А после того, как Япония вышла из игры, у него развязаны руки. Он может бить нас, где хочет. И он будет бить, пока мы не падем.

— Мой адмирал, — осторожно проговорил Штольц. — А если в Гестапо узнают о вашем письме Жукову?

— Не узнают, — отмахнулся тот. — У них у самих рыльце в пушку.

Канарис захлопнул папку.

— Благодарю вас, Штольц за службу. Свободная Германия вас не забудет!

Майор вскочил, щелкнул каблуками. Голос его эхом раскатился по просторному кабинету.

— Честь имею, адмирал.

Канарис кивнул. Штольц развернулся и вышел из кабинета. Адмирал посмотрел на часы. Минут пять, не больше. Сейчас Ханс предложит майору пройти в другую дверь, так как замок в в двери, ведущей в коридор, якобы заел.

Ничего не подозревая, майор отворит ее, шагнет, зажмурившись от ослепительной вспышки. Потом раздаться приглушенный выстрел. Штольц рухнет ничком, не успев осознать случившегося. Главе Абвера не нужны были лишние свидетели.

Минск, штаб Западного фронта. 20 августа 1941 года.

— Георгий Константинович, — Грибник вошел в кабинет с двумя пакетами в руках. — Нашли.

Я поднял голову.

— Что нашли?

— Пакет от Мюллерв оказался в дупле, как и показал Грааф. — Начальник особого оперативного отдела вынул из папки обычный с виду конверт. — Не вскрывали пока, как вы и приказали.

Сам конверт он мне не протянул, все-таки безопасность следовало соблюсти. Я кивнул. Грибник вышел в соседнюю комнату, где, как и послание Канариса, конверт вскрыли соблюдая все меры предосторожности.

Вскоре начальник особого оперативного отдела вернулся с двумя листками в руках. Положил их передо мною и удалился. Я остался наедине с двумя посланиями от людей, которые безусловно были врагами моей Родины.

Одно из них было от Генриха Мюллера, шефа Гестапо. Второе — от адмирала Вильгельма Канариса, главы Абвера. Чего они оба могли от меня хотеть? Видимо, сейчас узнаю. Я взял первый лист бумаги, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком.

Написано было, как ни странно, по-русски. Так что это вряд ли был почерк одного из моих «корреспондентов».

' Генералу армии Жукову.

Я знаю, что Вы — человек дела. Не политик, не интриган. Солдат. Поэтому я буду говорить с вами прямо. Война на востоке зашла в тупик. Гитлер не признает этого, но факты говорят сами за себя. Ваши войска разбили Гудериана и Гота. Вы наступаете. Мы отступаем.

Я предлагаю встречу. На нейтральной территории. Без свидетелей. Я готов обсудить условия прекращения войны. Не капитуляции, а именно прекращения. На взаимовыгодных условиях. Если вы согласны — дайте знать через нашего общего знакомого Гюнтера Граафа. Если нет — уничтожьте это письмо.

Канарис'.

Я перечитал письмо дважды. Потом положил на стол и задумался. Канарис предлагал встречу. Наверное, технически это вполне осуществимо, но с политической точки зрения будет выглядеть, как попытка договориться с врагом за спиной верховного главнокомандующего.

Та-ак, посмотрим, что пишет Мюллер. Его послание было написано на немецком, а рядом был перевод на русский, напечатанный на машинке. Любопытно, в Гестапо есть пишмашинки с кириллицей? А, впрочем, почему бы и нет?

' Генералу армии Жукову.

Во многом благодаря Вашим усилиям, дела Рейха на восточном фронте обстоят не блестяще. Я истинный патриот Германии, нацистов ненавижу еще с двадцатых годов, хотя и вынужден был пойти им на службу. Если Вы готовы прислушаться к моим предложениям, я сочту своим долгом использовать свою власть и влияние для досрочного прекращения этой бессмысленной бойни. Дайте знать о готовности к дальнейшим контактам через моего курьера Гюнтера Граафа.

Мюллер.'

Этот личную встречу не предлагал, осторожничал. А в общем, оба послания содержали недвусмысленный намек обоих высокопоставленных нацистов на то, что они готовы продать своего фюрера с потрохами, лишь бы спасти свои шкуры после неизбежного краха Рейха.

— Сироткин! — крикнул я. — Грибника ко мне.

Адъютант выскочил. Через минуту в кабинет снова вошел майор госбезопасности.

— Читайте, — сказал я, протягивая ему оба письма.

Грибник прочитал, нахмурился.

— Что вы об этом думаете? — спросил я.

— Думаю, что оба фрица ищут пути к отступлению, — ответил он. — Похоже, они поняли, что война по сути проиграна. И хотят спасти свои шкуры.

— Что вы предлагаете?

— Все-таки организовать встречу с Канарисом, — сказал Грибник. — А вот с Мюллером никаких контактов не поддерживать. Он палач.

— Вот только такая встреча может стоить головы нам обоим, — подытожил я. — Мне — за установления контактов с заведомым врагом. Вам, как пособнику.

— Ради Победы я готов на все, — откликнулся майор государственной безопасности.

Усадище. Штаб группы армий «Север». 20 августа 1941 года.

Фельдмаршал Вильгельм фон Лееб стоял у карты, разложенной на столе. За окном его штабного кабинета, который располагался в бывшей школе, моросил холодный дождь — обычная погода для этих мест.

Он не любил Россию. Не любил ее леса, болота, бесконечные проселочные дороги, которые после дождя становились непроходимыми. Однако приказ есть приказ. Фюрер решил, что ему не нужна северная русская столица. Ее предстояло не захватить, а стереть с лица земли.

— Господин фельдмаршал, — окликнул его начальник штаба, генерал-лейтенант Бреннеке, приблизившись с папкой донесений. — Только что передали. 4-я танковая группа Гёпнера готовится к переброске в район Вильнюса.

Фон Лееб кивнул, не поднимая головы. Спросил:

— Авиация?

— 1-й воздушный флот перебазирован на аэродромы под Псковом. Генерал-полковник Келлер докладывает о готовности выполнить приказ. 2-й воздушный флот готовится к переброске.

— Хорошо, — кивнул фельдмаршал и выпрямился. — Что скажете по русским?

— Русские занимают оборону по реке Луга. По данным разведки, войск у них здесь меньше, чем под Минском. Все свои основные резервы Сталин перебросил на запад, против группы армий «Центр».

— Не стоит себя этим утешать, — отмахнулся фон Лееб. — Когда русские узнают, что мы собираемся ударить по Петербургу, те самые резервы, брошенные против фон Бока, окажутся у меня в тылу.

— Господин фельдмаршал, — поспешил напомнить Бреннеке, — фюрер приказал уничтожить город любой ценой.

— Знаю, — оборвал его фон Лееб и пробурчал: — Любой ценой… Он всегда так говорит. А платить приходится нам.

Начальник штаба окаменел от такой дерзости командующего группой армий «Север». Так говорить о фюрере! Фельдмаршал подошел к окну, глядя на серое небо, на мокрые деревья, на солдат, которые угрюмо перетаскивали ящики со снарядами.

— Напомните мне, когда мы начинаем? — сказал он.

— 26 августа, господин фельдмаршал.

— Хорошо. — Фон Лееб повернулся к карте. — Удар наносим здесь, — он ткнул пальцем в район Луги. — Прорываем оборону русских, выходим к Петербургу с юга. Гёпнер пойдет впереди, 16-я армия за ним. 18-я армия наступает на правом фланге.

— А левый фланг? — спросил Бреннеке.

— Левый фланг прикрывают финны и эстонцы. Этим унтерменшам надо будет как-то оправдаться за то, что они прогадили собственные государства. — Фон Лееб усмехнулся. — Проку от них будет немного, но не одним же немцам умирать в этих болотах.

Фельдмаршал вернулся к столу, сел. Усталость навалилась на него тяжелым грузом. Он воевал с самого начала кампании. Прошел Прибалтику, вышел к Луге. И теперь он должен был уничтожить старую имперскую столицу русских. Не захватить, а превратить в груду развалин.

— Бреннеке, — сказал он. — Готовьте приказ о наступлении. 26 августа, в пять часов утра. Артподготовка, потом в атаку идут танки. Авиация должна сосредоточиться на ковровых бомбардировках Луги, чтобы расчистить нам путь к Петербургу.

Советская Белоруссия. 20 августа 1941 года.

Грааф сидел на табурете, опустив голову. Он уже потерял счет времени. В подвале всегда горел свет. Спать приходилось на полу. Будил конвоир, приносящий еду и выносивший парашу. После встречи с Жуковым, допросы прекратились.

Вдруг дверь открылась. Вошел майор. Конвоир захлопнул за ним дверь. Из чего Гюнтер сделал вывод, что будет очередной допрос. Он поднялся, стараясь держаться как можно прямее, хотя ноги затекли, а спина болела.

— Вам повезло, Грааф, — сказал чекист. — Командующий решил дать вам шанс.

Курьер молчал, боясь спугнуть удачу. Неужели он вырвется из этого застенка? Снова увидит Германию, Берлин, свою семью? Впрочем, выйти из этого подземелья мало, надо еще пересечь линию фронта.

— Вы вернетесь к своим, — продолжал Грибник. — Доложите людям из Абвера, что командующий согласен на встречу, но на наших условиях.

— Могу я узнать, на каких? — севшим от долгого молчания голосом осведомился пленный.

— Нет. Эта информация предназначена только для ушей адмирала. Он должен включать радиоприемник каждый вечер в двадцать часов по берлинскому времени. Частоту вам сообщат только перед высадкой.

— Вас понял.

Майор постучал в дверь. Она распахнулась. Курьер вышел в коридор. И его повели по длинному извилистому коридору, потом он поднялся по винтовой железной лестницы, которая вела в небольшой тамбур. Конвоир распахнул дверь и пленный оказался во дворе-колодце.

— Сейчас вас доставят на аэродром, — сказал майор. — Там вы сядете в самолет, который вас перебросит через линию фронта. Там вы выброситесь на парашюте. Дальше действуйте по собственному усмотрению.

— Благодарю вас, — пробормотал Грааф.

Майор только рукой махнул. Гюнтеру надели на голову плотный мешок, связали руки. Затем, усадили в машину, которая выехала через высокие железные ворота и покатила по улицам освобожденного города.

Примерно через полчаса, его выволокли из машины. Курьер ничего не видел, но чувствовал под ногами ровное твердое покрытие и слышал рев авиационных моторов. Его как куль втащили в самолет, который сразу же взлетел.

Даже там с него не сняли мешка и не развязали рук. Он лежал на каких-то тюках. Самолет гудел винтами и его время от времени встряхивало. Наконец, Грааф почувствовал, что ему развязывают руки. Растерев затекшие запястья, он снял мешок с головы.

Вокруг было темно. Видно, что за иллюминаторами ночь, хотя они были плотно завешаны. Сопровождающий протянул ему флягу с водой и краюху хлеба. Гюнтер подкрепился. Открылась кабина пилота и оттуда выкрикнули:

— Пора!

Сопровождающий помог курьеру надеть парашют и сообщил на ухо номер радиочастоты, на которой Канарис должен был прослушивать эфир. Грааф кивнул, запоминая. Дверца была открыта и Гюнтер шагнул в темную, пронизываемую ветром пустоту.

Приземлившись, он снял парашют и тщательно зарыл его в валежнике. Потом отошел подальше и завалился спать. На рассвете поднялся и продолжил путь. Шел осторожно, стараясь не шуметь. Ветки хлестали по лицу, сапоги вязли в мокрой траве.

Через час он вышел к немецким позициям. Часовой окликнул его, наставил винтовку.

— Halt! Wer kommt?

— Ich bin ein Abwer-Mitarbeiter.