Подвал бывшего Дома правительства был переоборудован под нужды особого оперативного отдела фронта. Сыровато в нем было, тесно, пахло известкой и махоркой, но для допросов — самое подходящее место.

Ни окон, ни лишних глаз. Только бетонные стены, тусклая лампочка под потолком и стол, за которым сидел майор государственной безопасности Грибник. Напротив, на шатком табурете, опустив голову, сидел тот, кто выдавал себя за Игната Лазоровича.

Тот самый, которого уволокли немцы, а потом он каким-то чудом от них вывернулся. Плащ в грязи, лицо в ссадинах, под левым глазом наливался синяк. Вид он имел самый что ни на есть подходящий для человека, побывавшего в лапах врага.

И тем не менее, Грибник не торопился с выводами. Он сидел, положив руки на стол, и внимательно изучал задержанного, внешность которого совпадала с описанием, сделанным капитаном Юрловым.

— Рассказывайте, — наконец произнес Грибник.

— Что рассказывать-то? — пробормотал Лазорович, поднимая голову. Глаза у него были красные, воспаленные. Видимо, от недосыпа. — Схватили меня немцы, увезли. Допрашивали. Потом я сбежал. Вышел на наш КПП.

— А подробности? — Начальник особого оперативного отдела достал папиросу, прикурил, выпустил струйку дыма к потолку. — Где взяли? Кто допрашивал? Что спрашивали? Как сбежали?

Лазорович отвел взгляд.

— В лесу взяли. Недалеко от того места, где на нас с Петровым напали. Допрашивал офицер, по-русски говорил, с акцентом. Спрашивал, кто я, откуда, куда иду. Я сказал, что из этих их фольксдойче я, от большевиков бегу.

— И поверили?

— Не знаю. Били. Потом бросили в подвал. Я отлежался, нащупал в стене щель, выковырял кирпич, за ним еще несколько. Так и выбрался. Там лес рядом. Ушел.

— Куда ушли?

— На восток. К Минску.

— Почему не к партизанам?

— Не знал, где они. А на Минск выйти легче.

Грибник молчал, курил. Лазорович сидел, не поднимая глаз. Тишина давила на уши.

— Так, — сказал майор госбезопасности, докурив и затушив окурок о край стола. — А теперь, гражданин Лазорович, ответьте мне на один вопрос. Почему немцы вас отпустили?

— Я сбежал.

— Сбежали, — усмехнулся Грибник. — Из подвала, где стены кирпичные, а охрана наверху. Через щель, которую выковыряли голыми руками. С пакетом, который немцы почему-то не отняли…

Лазорович побледнел.

— Я не знаю…

— Знаете, — оборвал начальник особого оперативного отдела. — Вы знаете. И я знаю. Вас отпустили. С заданием.

— Никакого задания у меня нет, — голос Лазоровича дрогнул.

— Есть, — твердо сказал Грибник. — Иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали.

Он подошел к Лазоровичу вплотную.

— Что в пакете? — спросил он тихо.

— Не знаю. Мне не сказали.

— Кто вас завербовал? Кто дал задание?

— Никто. Я подпольщик. Я…

— Молчать! — рявкнул майор государственной безопасности, и эхо заметалось по подвалу. — Молчать и слушать. Я не знаю, кто вы на самом деле. Может, вы и вправду подпольщик. А может, немецкий агент. Но я точно знаю одно, вас отпустили. С пакетом, который вы должны передать известному вам лицу. Вы должны мне немедленно сообщить, кому и как вы собирались передать этот пакет. А — нет… Что ж, выбор, гражданин Лазорович, у вас небогатый.

— Пакет предназначен для командующего Западным фронтом, генерала армии Жукова, — признался тот. — Остальное я скажу только ему лично.

Берлин, квартира Вилли Лемана, 15 августа 1941 года.

Леман сидел в своем домашнем кабинете и просматривал документы, которые принес с собой из управления. Служебная папка с грифом «Секретно» лежала перед ним. В ней были заявки на перевозку войск и техники по железной дороге.

Обычная работа для сотрудника транспортного отдела гестапо. Вот только сегодня в этих заявках было кое-что необычное. Брайтенбах перелистывал страницы, сверяя маршруты, даты, наименования частей.

Приказ о переброске 4-й танковой группы Гёпнера из района Минска в район Пскова. Сосредоточение 16-й и 18-й армий под Лугой. Перебазирование 1-го и 2 воздушных флотов на аэродромы под Нарвой.

Не надо быть крупным военным специалистом, чтобы понимать, что это не просто перегруппировка. Это подготовка к большому наступлению. И цель его Ленинград. Похоже, именно там фюрер решил отыграться за поражение в Белоруссии.

Леман отложил папку, достал из тайника лист тонкой, почти прозрачной бумаги. Принялся писать, выводя буквы мелко, убористо, почти стенографически. Это было его очередное донесение.

«Центру. По данным, полученным из документов транспортного отдела, 4-я танковая группа Гёпнера перебрасывается из-под Минска в район Пскова. 16-я и 18-я армии сосредотачиваются под Лугой. 1-й и 2-й воздушные флоты — на аэродромах под Нарвой. Сроки: конец августа — начало сентября. Предположительная цель — Ленинград. Брайтенбах».

Он перечитал написанное, зашифровал, переписал на чистовик. Спрятал лист в потайной карман плаща. Через час Леман сидел уже за другим своим столом, в управлении, перебирая бумаги. В кабинет вошел курьер, положил новую папку.

— Господин криминальинспектор, срочные заявки из штаба ОКВ.

— Спасибо, — гауптштурмфюрер кивнул, взял папку.

Он просматривал документы, делая вид, что проверяет соответствие форм. На самом деле Брайтенбах запоминал. Его подозрения подтверждались. Вермахт и впрямь готовился к масштабной переброске войск на север.

— Много работы, господин гауптштурмфюрер? — спросил сосед по кабинету, пожилой чиновник, не поднимая головы от своих бумаг.

— Как обычно, — ответил тот. — Война.

Он закрыл папку, отложил в сторону. Сегодня вечером он должен передать все, что узнал в Центр. По окончанию рабочего дня, Брайтенбах был уже на окраине Шарлоттенбурга, где у него была назначена встреча со связным.

Он шел по пустынной улице, держась теней. На нем был старый плащ и шляпа, в каких он ходил на подобные встречи уже много лет. В подкладке плаща, зашитые в специальный карман, лежали документы.

На скамейке в маленьком скверике, где обычно гуляли матери с детьми, но сейчас было пусто, сидел человек. В похожей шляпе, с газетой в руках. Леман подошел, сел рядом, развернул свою газету.

— Что нового, Вилли? — тихо спросил человек, не поднимая головы.

— Гитлер готовит массированное наступление на Ленинград, — так же тихо ответил Леман. — По меньшей мере несколько крупных войсковых соединений перебрасываются на север.

— Сроки?

— Конец августа — начало сентября. Точной даты пока нет, но перевозки идут полным ходом.

Связной помолчал, потом спросил:

— Что еще?

— Больше ничего.

— И этого пока достаточно, — сказал человек. — Спасибо.

Он сунул руку в карман плаща, достал конверт, незаметно переложил в карман Лемана. Обратно перекочевала составленная гауптштурмфюрером шифровка.

— Что в конверте? — спросил Брайтенбах.

— Как всегда — деньги и новые указания, — ответил связной. — На словах просьба беречь себя. Ты нужен нам живым.

Леман промолчал.

— Когда следующая встреча? — спросил он.

— Через три дня. В обычном месте. Если будет срочное — сигнал по телефону, как договорились.

— Понял.

Человек встал, свернул газету и пошел прочь. Брайтенбах еще минуту посидел на скамейке, потом тоже поднялся и направился домой.

Минск, штаб Западного фронта, 15 августа 1941 года.

Я вышел из кабинета, прошел по коридору, спустился по лестнице в подвал. Часовой у двери козырнул, пропуская меня. Грибник ждал в коридоре, курил, прислонившись к стене. Увидев меня, бросил окурок в мусорный бачок.

— Где он? — спросил я.

— В третьей камере, Георгий Константинович, — ответил майор госбезопасности, затушив окурок. — Сначала юлил, врал, а потом сказал, что все расскажет только вам лично.

— Как-нибудь мотивировал?

— Никак.

Я кивнул.

— Ладно. Заходите со мной. Когда начнет говорить — не перебивайте. И без лишних вопросов.

— Вас понял.

Мы вошли в камеру. Лазорович сидел на табурете, опустив голову. Услышав шаги, поднял глаза. Увидел меня, вскочил. В глазах вспыхнула радость, словно он увидел давно потерянного брата, не меньше.

— Товарищ командующий, — сказал он тихо. — Спасибо, что пришли.

— Говори, — ответил я, садясь напротив. Грибник остался стоять у двери, скрестив руки на груди. — Мне передали, что ты хочешь что-то сообщить лично мне.

— Да, — Лазорович перевел взгляд на майора госбезопасности, потом снова на меня. — То, что я скажу, предназначено только для вас.

— Он останется, — твердо сказал я. — Или ты говоришь при нем, или я ухожу.

Лазорович помолчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Пусть остается.

Он глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в холодную воду.

— Я не Лазорович, — сказал он. — И не подпольщик. Меня зовут Гюнтер Грааф. Я — личный курьер начальника IV управления РСХА Генриха Мюллера. В пакете, который у меня отобрали, было письмо для вас. От группенфюрера.

Я молчал. Грибник тоже молчал. В камере было тихо, только лампочка гудела под потолком.

— Что в письме? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Грааф. — Мне не положено знать. Я только доставляю. Но… — он запнулся. — Но есть еще одно. Второе письмо. От Абвера. Адмирал Канарис хочет с вами встретиться.

— Откуда у тебя письмо от начальника Абвера? — спросил начальник особого оперативного отдела.

Курьер взглянул на него, потом на меня.

— Меня перехватили, — сказал он. — Когда я шел к партизанам. Это были люди абверовского майора Штольца. Он и дал мне второй пакет и велели передать вам его вместо мюллеровского.

— А где письмо Мюллера? — спросил я.

— У них. Штольц забрал.

Я перевел дух. Две немецкие разведки, два письма, два предложения. Мюллер и Канарис. Второй хочет ни много, ни мало, личной встречи со мною. А вот чего хочет первый, неизвестно, но в любом случае нацистский гадюшник зашебуршился. А это уже хорошо.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросил я. — Мог бы и промолчать. Передать то, что велели.

Грааф опустил голову.

— Потому что я хочу жить, — сказал он тихо. — Мюллер меня убьет, если я провалю задание. Канарис — если узнает, что я сдал его. Единственный шанс выжить — это работать на вас.

— И ты предлагаешь себя в качестве двойного агента? — спросил Грибник.

— Да, — сказал курьер. — Я буду передавать вам все, что узнаю. Имена, явки, задания.

— А мы должны тебе поверить? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Грааф. — Но вы можете проверить. Я скажу, где лежит пакет Мюллера. Тот, который оказался у Штольца. Он спрятал пакет в тайник. Если вы его найдете — значит, я не вру.

— Где? — спросил майор госбезопасности.

— В лесу. В дупле старого дуба. Я запомнил место. Могу показать на карте.

Грибник взглянул на меня. Я кивнул.

— Показывай, — сказал начальник особого оперативного отдела, разворачивая карту на столе.

Курьер подошел, долго водил пальцем, наконец ткнул в точку:

— Здесь. В двадцати километрах от линии фронта. Дуб старый, раскидистый. Дупло с северной стороны.

Грибник поставил отметку, свернул карту.

— Если вы найдете пакет, — сказал Грааф, — вы поймете, что я не вру. И тогда… тогда мы сможем договориться.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал.

— Посмотрим, — сказал я. — А пока — сиди здесь. Товарищ майор, идите за мной.

Мы вышли из камеры. В коридоре я остановился.

— Что вы думаете по этому поводу? — спросил я начальника особого оперативного отдела.

— Думаю, что он либо гениальный актер, либо действительно решил перебежать, — ответил тот. — Но проверить его слова стоит. Если пакет там, где он сказал…

— То он наш, — закончил я. — Организуй поиск. И осторожно. Это может быть ловушкой.

— Вас понял, Георгий Константинович.

Я направился к лестнице, но на полпути обернулся:

— И вот еще что. Если пакет найдут — не вскрывай без меня. Принесешь сюда. Хочу прочитать, что пишет этот Мюллер.

— Есть.

Я поднялся наверх, в свой кабинет. Мехлис все еще сидел за столом, листая бумаги. Увидев меня, поднял голову. Глаза его при этом остекленели, словно он хотел от меня что-то скрыть, но спросить я его не успел, потому что открылась дверь и в кабинет ворвался Грибник.

— Товарищ командующий, — обратился он ко мне, покосившись на армейского комиссара 1-го ранга. — Срочное сообщение из Центра.

Я кивнул.

— Докладывайте.

— Источник передал, Гитлер перебрасывает на север 4-ю танковую группу Гёпнера, 16-ю и 18-ю сухопутные армии, а также 1-ю и 2-ю воздушные армии.

Я подошел к карте. Ленинград. Северное направление. Значит, фон Лееб получит подкрепление. Танковую группу Гёпнера, которую мы потрепали, решено срочно перебросить к Ленинграду, надо думать, доукомплектовав свежими дивизиями.

— Что вы думаете о этом, товарищ Мехлис? — спросил я у члена Военного совета фронта.

— Думаю, что Гитлер решил взять реванш. Под Минском не вышло — теперь попытается на севере, — ответил он.

— А на юге? — снова обратился я к начальнику особого оперативного отдела.

— Пока без изменений. Рундштедт перегруппировывается, но активных действий не предпринимает.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Грибник вышел, а Мехлис вдруг подступил ко мне вплотную. Лицо армейского комиссара 1-го ранга было красным, глаза метали молнии. Значит, все-таки, я не ошибся, член Военного совета действительно держал какой-то камень за пазухой.

— Товарищ командующий! — почти прошипел он. — Враг угрожает городу Ленина, а вы собираетесь выводить войска на государственную границу?

— Собираюсь, — подтвердил я. — А в чем, собственно, дело?

— А в том, — продолжал Мехлис, — что это решение не согласовано со Ставкой! Вы не имеете права…

— Я имею право, — перебил я, вставая. — Как командующий фронтом. Оперативная обстановка требует…

— Оперативная обстановка! — перебил в свою очередь армейский комиссар 1-го ранга. — Вы забываете, что мы не одни на фронте! Что есть другие направления! Что Ставка может иметь иные планы! Тем более, теперь, когда угроза нависла над Колыбелью Революции!

— Какие еще иные планы? — спросил я, стараясь, не повышать тона.

— Планы, о которых нам с вами ничего не известно, — ответил Мехлис. — Но я уверен, что они есть и мы можем помешать их осуществлению своими не согласованными действиями.

Я помолчал, глядя на него. Мехлис был не просто членом Военного совета фронта. Он был заместителем наркома обороны. И имел право докладывать в Ставку напрямую, минуя меня. И он этим правом, несомненно, уже воспользовался.

— Вы уже доложили в Москву? — спросил я.

— Доложил, — не стал отрицать Мехлис. — И получил ответ. Товарищ Сталин ждет вас к аппарату в пятнадцать ноль ноль. Будьте готовы.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Маландин поднял голову от карт.

— Георгий Константинович, — сказал он тихо, — может, не стоило так с ним разговаривать?

— Стоило, — ответил я. — И пока будем делать, что решили. А там — как Сталин скажет.

К назначенному часу я сидел за столом, ожидая звонка. Армейский комиссар 1-го ранга стоял рядом, прижимая к уху наушник параллельного провода. Начальник штаба сидел в углу, словно стараясь не попадаться на глаза ни мне, ни члену Военного совета.

Телефон зазвонил ровно в 15:00. Я снял трубку.

— Жуков слушает.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — сухо произнес вождь.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Мне доложили, что вы собираетесь выводить войска Западного фронта к государственной границе без согласования со Ставкой. Это так?

— Не совсем так, товарищ Сталин, — ответил я. — Оперативная обстановка действительно требует вытеснения немецких войск к государственной границе, но мы готовим подробный план как раз для согласования со Ставкой.

— Оперативную обстановку я знаю, — перебил вождь. — Вы объясните мне, зачем вы отдали приказ войскам готовиться к выходу на государственную границу до согласования со Ставкой верховного главнокомандования?

— Товарищ Сталин, противник разбит под Минском и отходит. 3-я и 2-я танковые группы перестали существовать как боевые единицы. 4-я танковая группа Гёпнера отходит на север, 1-я — на юг. У нас есть возможность выйти к границе и перерезать коммуникации противника.

— А Гёпнер и Клейст? — спросил Сталин. — Что вы собираетесь с ними делать?

— Гёпнера преследует 16-я армия Лукина. Клейста — 4-я и 10-я армии. Мы планируем окружить и уничтожить их.

— Планируете, — повторил Сталин. — А если не выйдет? Если они уйдут?

— Уйдут — будем преследовать, — ответил я. — Главное — не дать им закрепиться. А для этого нужно наступать. И наступать быстро.

— А как быть с Ленинградом? — спросил Сталин. — Вы знаете, что Гитлер перебрасывает силы на север?

— Знаю, товарищ Сталин. Именно поэтому мы не можем отказаться от планов наступления. Добив Гёпнера, мы окажем существенную поддержку Северо-Западному фронту.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Сталин дышит — ровно, тяжело. Рядом торчал Мехлис, слушая наш с вождем разговор по параллельной линии, но не произнося ни слова. Понимал, что сейчас лучше помалкивать.

— Хорошо, товарищ Жуков, — сказал наконец вождь. — Я разрешаю вам вывести войска к государственной границе, но с условием, что вы не будете переходить ее без приказа Ставки. И обеспечите преследование Гёпнера и Клейста.

— Есть, товарищ Сталин, — ответил я. — Спасибо за доверие.

— Не за что, — ответил Сталин. — Докладывайте о результатах. И, товарищ Жуков…

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Будьте готовы к последствиям, если ваши действия не принесут должного результата.

— Есть, товарищ верховный главнокомандующий.

Связь прервалась. Я положил трубку и повернулся к Мехлису, который все еще держал свой наушник в руке.

— Ну что, Лев Захарович, — сказал я. — Довольны? Ваше донесение ничего не изменило. Товарищ Сталин разрешил наступление.

Армейский комиссар 1-го ранга молчал, глядя в пол.

— Я выполнял свой долг, — сказал он наконец. — Как член Военного совета.

— Долг вы выполнили, — ответил я. — А теперь будем выполнять приказ. Герман Капитонович!

Маландин поднял голову.

— Готовьте приказ о наступлении. Начинаем восемнадцатого августа, как и планировали.

— Есть, товарищ командующий.

Начштаба вышел. Я остался с Мехлисом с глазу на глаз.

— Лев Захарович, — сказал я. — В следующий раз, когда у вас будут сомнения в моих решениях, приходите сначала ко мне. А потом уже звоните в Ставку. Договорились?

Он поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — не раскаяние, скорее понимание.

— Договорились, Георгий Константинович, — ответил он. — Извините.

— Ладно, — сказал я. — Бывает. Идите, работайте. Нужно разъяснить средним и младшим командирам, а также красноармейцам, в чем заключается политический смысл предстоящего наступления.

И в этот момент, из незастекленного пока окна, донесся тяжелый множественный грохот. Мы с армейским комиссаром 1-го ранга, не сговариваясь, бросились к окну. Мехлис отдернул плащ-палатку. Открылся вид на площадь Ленина.

Лязгая траками, высекая искры из мостовой, через нее катили тяжелые танки. Это были «КВ-2». Новенькие, словно только что из цехов. Я недоуменно оглянулся на начальника штаба, который вернулся в кабинет и теперь нависал у меня над плечом.

— Это что за сюрприз, Герман Капитонович?