Начальник особого отдела 4-го воздушно-десантного корпуса поднялся, вышел из своего блиндажа и по ходу сообщения добрался до блиндажа связистов, там ему протянули трубку. Капитан кивнул и проговорил в микрофон:

— Капитан Юрлов слушает.

— Товарищ капитан, — голос связиста едва пробился сквозь треск, — Минск на проводе. Передаю трубку полковнику Миронову.

Юрлов выпрямился.

— Давайте.

В трубке раздался глухой, прокуренный голос, в котором чувствовалась усталость человека, державшего оборону города уже целый месяц:

— Я вас слушаю, товарищ капитан.

— Товарищ полковник, нами задержан человек, назвавшийся Лазоровичем Игнатом Ивановичем. Утверждает, что послан вами к Бирюкову. Документов при нем нет, только пакет в подкладке.

Миронов молчал секунду, потом ответил:

— Лазорович?.. Знаю такого… Это наш связной из подполья. Послали его к Бирюкову дня три назад. Должен был передать точное местонахождение немецких складов под Минском. Сами понимаете, такие сведения по рации не передашь… Что с ним?

— Жив, здоров. Сидит у меня.

— Отпускайте. И пусть передаст пакет. Время не ждет.

— Вас понял, товарищ полковник. Спасибо за информацию.

— Не за что. Ждем вас у себя, в Минске.

— Надеюсь, что скоро будем.

— До встречи!

Начальник особого отдела положил трубку. Помолчал, обдумывая услышанное. Сведения сообщенные Лазоровичем, вроде бы подтвердились. И все же, что-то в этом подпольщике, не давало капитану покоя. Он вышел из блиндажа связи, подозвал лейтенанта.

— Давай, Гриша, этого Лазоровича ко мне. И пусть принесут его плащ.

Через пять минут Лазорович стоял перед Юрловым, спокойный, чуть настороженный. Конвоир положил на стол плащ с распоротой подкладкой. Пакет по-прежнему находился в планшете начальника особого отдела 4-го воздушно-десантного корпуса.

— Товарищ Лазорович, — сказал капитан, — мы получили подтверждение того, что вы тот, за кого себя выдаете.

Лазорович выдохнул, и в первый раз за все время Юрлов увидел на его лице не напряжение, а облегчение. Не ясно лишь, от того, что он честный человек и рад, что с него сняты подозрения или от того, что ему удалось обвести особистов вокруг пальца?

— Спасибо, товарищ начальник.

— Не за что, — ответил капитан — Вы можете продолжать путь, но с одной оговоркой.

Подпольщик насторожился:

— Какой, товарищ начальник?

— Как я уже говорил, мы дадим вам сопровождающего. Для охраны. Мало ли что в прифронтовом лесу может произойти.

— Да ни к чему эти хлопоты… — начал было Лазорович, но Юрлов его перебил:

— Это не обсуждается. Линия фронта сейчас более чем подвижная, фрицы то и дело оказываются в окружении. Мне нужен живой связной, а не труп в кустах. Понятно?

— Понятно, — буркнул подпольщик.

— Хорошо. Идите. Вот ваш пакет, — капитан протянул ему сверток. — Сопровождающий сам подойдет к вам. Он проводит вас до ближайшего партизанского дозора.

Лазорович взял плащ, накинул на плечи. Сунул пакет за пазуху.

— Спасибо, товарищ начальник, — повторил он и вышел.

Юрлов проводил его взглядом, потом повернулся к лейтенанту:

— Сержанта Петрова ко мне. Живо.

Через минуту в палатку вошел коренастый, невысокий сержант, лицо которого трудно было запомнить с первого раза. Встретишь такого и сразу забудешь, как он выглядел. Именно таких и посылали в разведку.

— Слушай, Петров, — сказал ему капитан. — Вот тебе новое задание. Пойдешь с этим Лазоровичем к Бирюкову. В разговоры старайся не вступать, но запомни каждое слово, которое он произнесет. Если этот Лазорович начнет дурить, ты знаешь, что делать.

— Вас понял, товарищ капитан.

— Выполняй.

— Есть!

Столица Белорусской Советской Социалистической Республики, город Минск. 13 августа 1941 года.

Танки 19-го механизированного корпуса ворвались на окраину Минска, когда солнце уже клонилось к закату. Они шли с востока, пробиваясь сквозь укрепления, воздвигнутые немцами, через железнодорожные пути и развалины частного сектора.

За ними шла пехота. Это были сибиряки Швецова, ополченцы Пронина и стрелковые роты из 13-й армии Филатова. Они зачищали развалины от остатков немецких частей, которые вынуждено отступили к центру города.

Связисты, под командованием лейтенанта Кравцова, шли впереди наступающих рот, разматывая катушки с проводом. Нужно было обеспечить штаб фронта оперативными данными, чтобы там могли следить за продвижением каждой дивизии, освобождающей город.

Фрицам не повезло. Отстреливаясь от наступающих, они получили огонь в спину от красноармейцев из минского гарнизона и городских партизан-подпольщиков. Один за другим немецкие солдаты и офицеры бросали оружие и задирали трясущиеся грабли в гору.

На баррикаде, воздвигнутой на площади Ленина, перед ступенями здания Дома правительства, перестали стрелять. По улицам столицы Советской Белоруссии уже катилось громовое русское «Ура»!

Когда Кравцов взбежал к верхнему ряду укреплений, навстречу ему вышел сам начальник гарнизона. Это был полковник Миронов, возглавивший борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, когда они попытались взять город, и удерживающий его до сих пор.

— Товарищ полковник! — принялся докладывать лейтенант. — Рота связи штаба фронта прибыла для налаживания прямой связи с командующим.

Миронов подошел к нему, обнял и расцеловал в запыленные щеки.

— Спасибо, лейтенант! — сказал он и тут же попросил. — Дай-ка мне пока, милок, связь с 19-м мехкорпусом. Хочу понять, не их ли это танки катят сейчас в прилежащих улицах?

Смущенный Кравцов, здесь же на ступенях, поставил аппарат и завертел ручку. Миронов тем временем осматривал в бинокль окружающие площадь кварталы. Над крышами поднимался дым. Были слышны взрывы и перестрелка.

Из сообщений ротных командиров и командиров подпольных групп, полковник знал, что хотя уличные бои еще продолжались, но это были лишь редкие стычки окруженных фрицев с гарнизоном и входящими в город частями.

— Начальник штаба 19-го мк на связи, товарищ полковник! — доложил лейтенант, протягивая полковнику трубку.

— Полковник Миронов у аппарата, — проговорил тот в микрофон. — Нахожусь у Дома правительства, вижу танки, прошу помочь в подавлении последних очагов сопротивления противника.

Он выслушал ответ начштаба 19-го механизированного корпуса и сказал:

— Благодарю вас, Кузьма Григорьевич!

Вернув трубку связисту, начальник минского гарнизона оглянулся на здание, которое было его штабом весь этот месяц. Стены были в пробоинах, окна заложены мешками с песком, на крыше выискивала воздушные цели зенитная установка.

— Ну что, братцы, — сказал он, обращаясь к бойцам, стоявшим на ступенях. — Дождались мы светлого праздничка!

В этот момент танки Фекленко медленно продвигались по улицам, занятым отступающим врагом. Немцы еще отстреливались из окон и подвалов, били из-за угла из минометов, но это их сопротивление было вынужденным, очаговым и беспорядочным.

Будь воля командующих ими офицеров, они никогда не стали бы входить в город, но внезапное наступление русских буквально вдавило их на его улицы. И сейчас пехотинцы Красной Армии, вместе с городским партизанами добивали, оказавшихся в ловушке фрицев.

— До Дома правительства всего квартал, — доложил командир одной из освобождавших город рот.

— Давай, — ответил комбат.

И пехота снова пошла вперед, прижимаясь к стенам. Немцы ударили было из подворотни, но их тут же накрыли выстрелами из минометов. Еще один бросок, и впереди показались очертания знаменитого на весь Союз здания, на флагштоке на крыше которого алело знамя.

— Там наши! — закричал кто-то. — Ура!

Из-за баррикад, сложенных из мешков с песком и опрокинутых трамвайных вагонов, поднимались бойцы. Судя по пестроте одежды, это были подпольщики, вперемешку с красноармейцами гарнизона.

И в этот момент на площадь с грохотом выкатили «тридцатьчетверки». Пройдя по прилежащим к площади Ленина улицам, они разгромили последние очаги сопротивления. Минск был полностью освобожден.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 13 августа 1941 года.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Маландин, голос которого дрожал от волнения. — Филатов докладывает, что 13-я армия и 19-й мехкорпус соединились с гарнизоном Миронова. Минск — наш.

Я кивнул и красным карандашом продолжил на оперативной карте красные стрелы, означающие наше наступление, наконец сомкнув их вокруг города. Минск месяц был в полублокаде, почти только собственными силами выбив фрицев и не давая им войти снова.

— Передайте командирам, бойцам и жителям советского Минска, что я их поздравляю. И пишите представление к награждению.

— Есть, товарищ командующий.

Маландин ушел в свой закуток. Ему работы хватало. Ведь бои с отступающим противником продолжались. Сироткин, как всегда проворно, поставил передо мною кружку с горячим чаем и миску с карамельками.

— Товарищ командующий, — осторожно спросил он. — Неужто скоро в Минск поедем?

— Поедем, сержант, — ответил я. — Теперь там будет штаб фронта.

Я взял кружку, отхлебнул чаю. Штаб и впрямь пора было переносить из лесного массива в столицу Советской Белоруссии. Нельзя давать немцам очухаться, подтянуть свежие силы, следовало гнать их в хвост и в гриву дальше.

— Связь со Ставкой, — сказал я начальнику связи, который был неподалеку.

Тот принялся выкрикивать в трубку позывные Ставки. Через несколько минут он доложил, что Москва на линии. Я взял трубку, и вскоре в наушнике раздался знакомый голос произнесший с легким акцентом обычное приветствие:

— Здравствуйте, товарищ Жуков! Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин, докладываю. Час назад 13-я армия генерал-лейтенанта Филатова и 19-й механизированный корпус генерал-майора Фекленко соединились с гарнизоном полковника Миронова. Минск полностью освобожден от немецко-фашистских захватчиков.

Несколько томительно долгих минут вождь молчал. Я слышал, как Верховный дышит в трубку — ровно, тяжело, как всегда, когда он обдумывал услышанное. Глава государства никогда не спешил.

— Наши потери? — спросил он наконец.

— Уточняются, товарищ Сталин. Боюсь, что — немалые, но город наш.

— Хорошо, — сказал вождь. — Пленных много?

— Много, товарищ Сталин. Помимо рядовых и младших офицеров, взяты командир 6-го стрелкового полка 7-й танковой дивизии полковник Мантойфель и еще несколько старших офицеров. Ранее в плен был взят генерал-полковник Гот.

— Гот? — переспросил вождь, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучало удивление. — Командующий 3-й танковой группой?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Где он сейчас?

— На допросе в особом отделе. Дает показания. Его штаб разгромлен, части 3-й танковой группы отходят на запад в беспорядке. Преследуем, добиваем.

Сталин помолчал. Потом сказал:

— Хорошо, товарищ Жуков. Продолжайте. Гота, Мантойфеля и других старших офицеров этапировать в Москву.

— Есть, товарищ верховный главнокомандующий.

— Что по Клейсту и Гёпнеру?

— Клейст отходит на юг. Голубев и Кузнецов бьют по его тылам из Пинских лесов. Коробков сковывает его с фронта на Березине. Гёпнер отходит на север. Лукин и Кондрусев преследуют. Окружить их не удалось — ушли, но понесли тяжелые потери.

— Догоняйте, — коротко приказал Сталин. — Не давайте закрепиться.

— Есть, товарищ Сталин.

— Что по авиации?

— Копец докладывает, что господство в воздухе наше. Немецкие аэродромы под Минском и Бобруйском разбомблены. Авиация противника неактивна.

— Хорошо. — Сталин помолчал, потом добавил: — Поздравляю, товарищ Жуков, с освобождением Минска. Передайте мою благодарность войскам.

— Слушаюсь, товарищ верховный главнокомандующий.

Я положил трубку. Сироткин, стоявший у входа, смотрел на меня вопросительно.

— Свяжись с Мироновым, — сказал я. — Передай, товарищ Сталин благодарит гарнизон Минска за стойкость и мужество. Все отличившиеся будут представлены к наградам.

— Есть.

— Герман Капитонович, — окликнул я начштаба. — Где сейчас Филатов?

Маландин, склонившийся над картами, поднял голову:

— Передовые части 13-й армии на западной окраине Минска. Закрепляются. Фекленко выводит танки в пригород, на отдых и дозаправку.

— Лукин?

— 16-я армия преследует отходящие части Гёпнера. Кондрусев поддерживает. По докладам, немцы бросают технику, отходят на запад по лесным дорогам.

— Коробков?

— Сковывает Клейста на Березине. Активных действий пока не ведет, ждет подхода Голубева и Кузнецова.

— Жадов и Пронин?

— Вошли в Минск. Обеспечивают порядок, разминируют улицы, помогают местному населению.

— Хорошо. — Я провел пальцем по карте, останавливаясь на Минске. — Пусть помогают. Завтра продолжаем наступление. Наша задача — не дать немцам остановиться и закрепиться. Они должны бежать, и чем дальше, тем быстрее. Пока мы не выбьем их из Белоруссии.

И не только — из Белоруссии. Надо освобождать Украину, Прибалтику, весь Северо-Запад. Гитлер так легко не сдастся, и надо понять, какие действия он предпримет? Куда ударит, чтобы хоть как-то отыграться?

Не сумев прорваться к Москве, он вполне может сосредоточить свои войска на двух направлениях — северном и южном. На севере он, наверняка, попытается захватить Ленинград, как колыбель Октябрьской революции, на юге — нацелится на выход к бакинской нефти.

И пока мы не зачистим от фашистских войск наш север и юг, не может быть и речи об освобождении Восточной Европы, а тем более — на взятии Берлина. Впрочем, а стоит ли в этой версии останавливаться на Берлине?

Раннее утро в лесу, восточнее Минска. 14 августа 1941 года.

Они шли лесом уже второй час. Петров шагал впереди, уверенно выбирая дорогу, обходя болотца, перелезая через поваленные деревья. Игнат Лазорович, он же Гюнтер Грааф, плелся сзади, стараясь не отставать, но и не приближаться вплотную.

Русский сержант был с виду спокоен, почти расслаблен. Автомат висел у него на груди, руки лежали поверх. Красноармеец даже курил на ходу, выпуская струйки дыма в сырой лесной воздух. Гюнтер смотрел на его широкую спину и думал.

«Вальтер» так и не вернули, но можно действовать дубиной, камнем, просто голыми руками, если настолько сократить расстояние. Убить — и уйти. Что будет потом, не важно. Главное — доставить пакет, который теперь лежал за пазухой рубахи, заправленной в ремень.

— Слышь, Лазорович, — окликнул его Петров, не оборачиваясь. — Долго еще до твоих?

— Не долго, — ответил тот. — За тем лесом поляна, там должен быть передовой дозор отряда товарища Сниткина.

— Должен, — усмехнулся Петров, — но не обязан?

— Ну, не на одном же месте они сидят. Лес большой.

Петров остановился, повернулся. Посмотрел на Гюнтера долгим, внимательным взглядом, словно только сейчас увидел. В его по-азиатски раскосых глазах и при свете дня ничего не разглядишь, а в этой темени и подавно.

— А ты, я смотрю, парень бывалый. Лес знаешь. Не боишься.

— Чего мне бояться? — Лжеподпольщик пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Война. Привык уже.

Петров кивнул, повернулся, пошел дальше. Гюнтер шагнул следом, теперь ближе. Один прыжок, обхватить голову этого большевика руками и свернуть до хруста, словно шею куренка. Красноармеец шел, не оборачиваясь. Неужели ни о чем не догадывается?

— Тихо! — вдруг шикнул русский, резко оборачиваясь.

Немец замер, но тот смотрел не на него, а в сторону. Туда, где между деревьями мелькнули тени. Судя по силуэтам — военные, вот только партизаны, красноармейцы или немцы, не разобрать.

— В кусты! — шепнул Петров, нацеливая автомат.

Гюнтер дернулся было, но не успел. Из леса вышли люди. Пятеро. Теперь было видно, что они в немецкой форме, с автоматами. Обер-ефрейтор, трое солдат, и еще один — в камуфляже, с лицом, изъеденным оспой. Этого лжеподпольщик ожидал меньше всего.

— Хенде хох! — крикнул обер-ефрейтор.

Красноармеец выстрелил первым. Очередь скосила двоих, но остальные открыли ответный огонь. Петров упал, перекатился за дерево, продолжая стрелять. Гюнтер вжался в землю. Свои, черт бы их побрал.

— Уходи, Игнат! — крикнул сопровождающий. — Я прикрою!

Не веря своей удаче, курьер рванул с места, перепрыгивая через корни, уходя с линии огня. Пули из немецких автоматов свистели над головой, срывая кору с деревьев. Петров стрелял очередями, прикрывая его отход, но немцев было больше.

— Granate! — заорал обер-ефрейтор.

Что свистнуло в воздухе, чиркнуло по веткам и в нескольких метрах от бегущего в лесную подстилку ухнула серая «колбаса». Гюнтер рванулся в сторону, упал за поваленное дерево. Взрыв грохнул, осыпав его землей и щепками.

Когда он поднял голову, стало тихо. Даже сопровождающий его красноармеец больше не стрелял. Зато уцелевшие немцы, перепрыгивая через поваленные стволы, бежали к нему, стреляя на ходу, но поверх головы.

— Грааф! — заорал человек в камуфляже. — Стоять!

Курьер медленно распрямился. Все еще слегка оглушенный, он плохо соображал, что происходит. Немцы подхватили его, поволокли в глубь леса. Позади остался Петров, неподвижно лежавший на траве.

Они волокли его долго, пока лес не кончился и впереди не показалась дорога. Там стояли машины — два «опеля» с затемненными фарами. Гюнтера подтащили к одному из них, отворили дверцу, запихнули на заднее сиденье.

— Быстрее, — сказал человек в камуфляже, обращаясь к водителю.

Машина рванула по проселку. Курьер раскинулся на сиденье. Ноги дрожали, руки тряслись, но внутри было пусто. Он не понимал смысла происходящего. Если этих людей послал Мюллер, то как они помогут ему передать пакет адресату?

— Пакет цел? — спросил человек в камуфляже, оборачиваясь с переднего сиденья.

— Кто вы такой? — спросил Гюнтер.

— Майор Штольц, контрразведка Абвера.