На опушке показался русский танк «Т-34». Водитель сдал назад, развернулся и устремился в лесной проселок, который был пока свободен. Несколько минут машина шла по лесной дороге, объезжая горящие грузовики и брошенные орудия.

Шофер бешено крутил баранку, стараясь объехать вывороченные из земли корни и воронки, но «Хорьх» все равно немилосердно трясло. Генерал-полковник чувствовал, что время уходит. Где-то сзади, с востока, доносился тяжелый гул боя, накатывающийся, как цунами.

— Быстрее, — бросил он шоферу.

Машина рванула, подпрыгивая на ухабах. Фон дер Хейде, сидевший рядом, молча сжимал планшет с картами. Лицо его было серым, под глазами залегли темные круги. А ведь он боится, этот потомок прусского генерала!

Дорога вынырнула из леса, и Гот увидел поле недавнего боя. Оно было заставлено неподвижной техникой, в основном — немецкой. Все что осталось от танков, броневиков и грузовиков еще дымило. И повсюду валялись трупы в серо-зеленом обмундировании.

— Объезжайте, — буркнул генерал-полковник.

Шофер свернул на обочину, но машина тут же завязла в колее. Мотор взревел, колеса забуксовали, выбрасывая фонтаны грязи. Стало ясно, что машину надо либо вытаскивать своими силами, либо бросать.

— Покинуть машину! Уходим пешком, — решил Гот и, рванув дверцу, выскочил наружу.

Фон дер Хейде и шофер последовали за ним. Они побежали к лесу, который чернел в полукилометре. Генерал-полковник бежал тяжело, спотыкаясь, задыхаясь. Сердце колотилось где-то у горла. Он не бегал так со времен Первой Мировой.

Лес приближался. Еще сто метров, пятьдесят, двадцать. Гот уже чувствовал запах сырой земли и прелых листьев, когда из кустов выкатил бронетранспортер. Это была русская машина. Она выскочила на дорогу, перегородив путь.

Из люка высунулся солдат в черном комбинезоне, крикнул что-то по-русски. За его спиной из леса выходили еще машины, и люди в советском обмундировании, с автоматами, у которых были дисковые магазины.

— Стой! — крикнул кто-то из них и добавил по-немецки. — Хальт!

Генерал-полковник остановился первым, поднял руки. Рядом с ним замерли фон дер Хейде и шофер, повторив его жест. Русские солдаты окружили их. Один из них подошел ближе, заглянул в лицо Готу, потом перевел взгляд на мундир с орденами и генеральскими погонами.

— Генерал? — спросил он по-русски.

Генерал-полковник понял, кивнул. Солдат обернулся, крикнул что-то своим. Подошел офицер — молодой лейтенант, с автоматом на груди. Посмотрел на Гота, фон дер Хейде и шофера. Потом произнес по-немецки:

— Dokumente.

Генерал-полковник медленно опустил руку во внутренний карман, достал удостоверение. Лейтенант взял, раскрыл, прочитал, присвистнул, что-то весело крикнул своим. Разгоряченные боем солдаты запереглядывались, уудовлетворенно покачивая головами.

— Генерал-полковник Гот? — спросил русский офицер.

— Ja, — ответил тот.

Лейтенант повернулся к солдату, который подошел к немцам первым, что-то сказал. Тот козырнул и побежал к танкам. Через минуту к ним подъехал бронетранспортер, из него выскочил капитан в форме танкиста.

Капитан подошел к генералу-полковнику, внимательно осмотрел его, потом сказал по-немецки:

— Генерал-полковник, вы взяты в плен Красной Армией. Вы будете доставлены в штаб фронта. Предупреждаю, что любая попытка сопротивления или побега будет пресечена. Вам ясно?

Гот кивнул.

— Сдайте оружие!

Солдат отнял у пленных оружие вместе с ремнями и портупеями. Капитан жестом приказал генерал-полковнику следовать за ним. Его начальника штаба и шофера увели в сторону, к другой машине.

Гота усадили в бронетранспортер. Машина тронулась, развернулась и покатила на восток, туда, где все еще гремел бой. Генерал-полковник сидел, понурившись, глядя на проплывающие мимо деревья, на дым над лесом, на русских солдат, которые расступались, пропуская машину.

Он думал о том, что еще утром командовал танковой группой. Верил, что сможет прорваться. Надеялся, что Жуков ошибется. Вот только русский генерал не ошибся. Он переиграл его, как переиграл Гудериана. Как переиграет всех, кто встанет на его пути.

Через час бронетранспортер остановился у лесного КП. Гота провели в палатку, где за столом сидел человек в простой полевой форме, но с генеральскими петлицами, лицо которого командующий 3-й танковой группой вермахта видел на фотографиях в досье.

Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.

Лес встретил Гюнтера сырой тишиной. Разрушенная деревня осталась позади, «Шторьх» догорал, но курьер не оглядывался. Нужно было уйти как можно дальше, пока партизаны или разведчики русских не сообразили, что произошло.

Он шел лесом, держась теней, обходя открытые пространства. Карта была в голове, Гюнтер выучил ее наизусть. Через три километра должна быть речушка, за ней старая дорога, дальше — линия фронта. Если повезет, он выйдет к ней к полудню.

Курьеру не хотелось думать о том, что будет, если не повезет. Не думал он и о связном, который унес пустую сумку. И уж точно старался не думать о настоящем письме, зашитом в подкладку его собственного плаща.

Если связной окажется агентом русских, их контрразведка ничего не получат. Если тот окажется тем, за кого себя выдавал, ничего не изменится. Настоящее письмо дойдет до адресата другим путем. Так приказал шеф Гестапо.

Лес стал редеть. Впереди показалась речушка — узкая, мутная, с пологими берегами. Гюнтер спустился к воде, перешел вброд, стараясь не шуметь. Сапоги сразу намокли, но это было не страшно. Хуже, что на мокром песке оставались следы.

Он вышел на противоположный берег, углубился в заросли ивняка. За ними начинался сосновый бор — сухой, светлый, с мягкой подстилкой из иголок. Здесь идти было легче, но и заметить его было проще.

Курьер шел быстро, но осторожно, останавливаясь через каждые сто шагов, прислушиваясь. Лес молчал, только ветер шумел в кронах да где-то далеко ухала артиллерия. Там шел бой. На опушке бора Гюнтер остановился.

Впереди была дорога — старая, разбитая, с колеями, полными воды. По тем сведениям, которые он получил перед вылетом, здесь должен был проходить тыл немецкой армии. Вот только сейчас дорога была пуста. Только воронки от бомб да брошенная телега.

Курьер перебежал дорогу, нырнул в кусты на другой стороне. Теперь оставалось самое трудное — нейтральная полоса. Между немецкими и русскими позициями, его могли подстерегать мины, патрули, случайные пули. Каждый шаг мог стать последним.

Гюнтер крался, держась оврагов, прячась за кустами. Небо на востоке светлело, близился рассвет. Нужно было успеть до того, как станет совсем светло. Днем его могли заметить снайперы. Свои или чужие.

Впереди, на низком холме, он увидел развалины. Темнели обгоревшие срубы, печные трубы покосились. Когда-то здесь была деревня. Теперь осталось лишь пепелище. Курьер обошел его стороной, вышел к оврагу, который на карте был отмечен как последний ориентир.

За оврагом начинались немецкие позиции. Он перевел дух, поправил плащ. Документы были в порядке — на имя фольксдойча, сбежавшего из Минска. Легенда отработана до мелочей. Если русские патрули его не остановят, он пройдет.

Гюнтер выбрался из оврага и тут же замер. Впереди, на тропе, стояли люди. Трое. В плащ-палатках, с автоматами ППШ. Русские. Откуда они здесь взялись? Вся легенда о фольксдойче, сбежавшего из Минска летела ко всем чертям. Оставалась запасная, про подпольщика.

— Стой! Руки вверх! — крикнули по-русски.

Курьер поднял руки, при этом аусвайс, выданный в минской комендатуре на имя Гюнтера Граафа, выскользнул из кармана и утонул в луже, ибо лежал в мешочке с грузилом. В груди похолодело, но внешне посланник Мюллера оставался спокойным.

Он ждал этого. Шеф предупреждал, что это может случиться. Главное — не паниковать, не дергаться, говорить то, что положено, тогда глядишь и пронесет. Сержант, видимо, старший группы подошел, заглянул в лицо.

— Оружие! — потребовал он.

Гюнтер показал на правый карман, где у него лежал «вальтер». Один из красноармейцев вынул пистолет и передал сержанту. Тот хмыкнул, сунул его за поясной ремень. Правда, сзади, чтобы задержанный не выхватил.

— Откуда ты? — спросил сержант.

— Из Минска, — ответил курьер. — Из подполья я, связной.

— И куда же ты топаешь? — усмехнулся старший.

— В партизанский штаб товарища Бирюкова, передать пакет.

— Пакет где?

— В плаще, в подкладке.

Старший переглянулся с товарищами. Потом сказал:

— Ладно, пошли, там разберутся.

Гюнтер незаметно выдохнул, ясно, что это не особисты и даже не разведчики. Обыкновенные красноармейцы из боевого охранения. Подталкивая стволом автомата в спину, курьера повели на восток, в сторону русских позиций.

Передовая, командный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.

— Генерал-полковник Гот? — спросил я, и переводчик тут же перевел мои слова пленному.

— General Oberst Goth, zu Ihren Diensten, — ответил немец.

— Вы взяты в плен. С вами будут обращаться в соответствии с Женевской конвенцией. Вы ответите на вопросы, которые вам зададут. И, возможно, вы еще увидите свою семью. Если, конечно, война не затянется.

Генерал-полковник молчал. Я понимал его. Что он мог сказать? Что проиграл? Что не ожидал такого удара? Что мы оказались сильнее? Я встал, прошелся вдоль деревянного щита, задернутого занавеской. Гот проводил меня взглядом понял, небось, что там висит карта.

— Вы хорошо воевали, генерал-полковник, — сказал я и добавил: — Но мы воюем лучше.

Гот опустил голову. Понимал, видать, что это правда. Я вернулся к столу, сел напротив пленного. Тот поднял голову. В глазах его не было страха, одна усталость и, кажется, любопытство человека, который хочет понять, как его переиграли.

— Вы Жуков, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Это также верно, как и то, что вы Герман Гот, командующий 3-й танковой группой.

— Был командующим, — поправил он. — Теперь я просто военнопленный.

— Скажите, генерал-полковник, — спросил я. — Вы знали, что мы готовим наступление?

Гот помолчал. Потом ответил:

— Разведка докладывала о перемещениях ваших войск, но мы считали, что это военная хитрость, а на самом деле у вас нет сил для такого удара. Гёпнер сообщал, что нанес вам существенные потери… Мы думали, вы способны только обороняться.

— Вы ошиблись, — сказал я.

— Да, — бывший командующий 3-й танковой группой горько усмехнулся. — Ошиблись. Вы перебросили сибирские дивизии, доукомплектовали армии, накопили снаряды. Мы не заметили. Или не хотели замечать.

— А ваши соседи? — спросил я. — Гёпнер, Клейст? Они знали?

— Знали, но у каждого была своя задача. Гёпнер прикрывал Минск с севера, Клейст — с юга, а я в центре. Мы не ожидали, что вы ударите по всем направлениям сразу.

— Поэтому и ударили, — сказал я. — Когда враг ждет удара в одном месте, бей в трех.

Генерал-полковник промолчал, глядя на меня исподлобья.

— Что теперь будет с моими солдатами? — спросил он.

— Те, кто сдастся, попадут в лагеря для военнопленных. Те, кто будет сопротивляться, — погибнут. Выбор за ними.

— А у меня, следовательно такого выбора нет… — пробормотал Гот.

— Почему, — усмехнулся я. — Заключения вам не избежать, но суд будет оценивать только ваши деяния, а не намерения…

Пленный покачал головой, сказал:

— Я лишь солдат, я выполнял приказы…

— Обычная отговорка, — отмахнулся я. — Вы выполняли преступные приказы. Сколько деревень и посевов сожгли ваши танки, сколько расстреляли беженцев…

Гот опустил голову.

— В России мы не встречали ни неубранных полей, ни бредущих беженцев, — сказал он. — Похоже, вы заранее подготовились к нашему нападению.

— В — России, — отозвался я. — А — в Европе?

Бывший командующий 3-й танковой группой совсем поник, проворчал:

— Спросите об этом у фюрера…

— Спросим. У всех и за все.

Пленный долго угрюмо молчал, затем спросил:

— Могу я задать личный вопрос?

— Задавайте.

— Что будет со мною дальше?

— Сначала допрос. Потом — лагерь для высшего офицерского состава. Если захотите сотрудничать, возможно, вам улучшат условия содержания. Если нет — будете ждать конца войны там, куда вас направят.

Я встал, давая понять, что разговор окончен. Он тоже встал.

— Генерал-полковник Гот, — сказал я. — Сейчас вас отведут в палатку, где вы сможете отдохнуть. Потом с вами будет работать сотрудники органов государственной безопасности. Уведите.

— Благодарю вас, генерал, — сказал Гот.

Особый отдел 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майора Жадова.

Капитан государственной безопасности, начальник особого отдела 4-го вдк, Дмитрий Сергеевич Юрлов с интересом рассматривал здоровенного мужика, которого привели красноармейцы, посланные, чтобы зачистить окопы, после отступления немцев.

Задержанный назвался именем Лазоровича, Игната Ивановича, представителя минского подполья, якобы посланного для связи с партизанами Бирюкова. Документов при нем не было, не считая пакета, зашитого в подкладке плаща.

Юрлов распорядился связаться с полковником Мироновым, командующим гарнизоном в белорусской столице, и запросить у него, существует ли такой подпольщик на самом деле, если да, то где он сейчас находится и что с ним?

Ответа пока не было, поэтому начальник особого отдела вел допрос, полагаясь на свою интуицию и способность раскалывать разного рода диверсантов и агентов врага. Задавая вопросы, Юрлов машинально постукивал пальцем по найденному у задержанного пакету.

— Так почему вы шли в сторону немецких позиций, гражданин Лазорович, если, как вы утверждаете, искали партизан?

— Это как раз понятно, товарищ…

— Для вас я пока — гражданин.

— Виноват, гражданин начальник… Меня предупреждали, что линия фронта не сплошная, а идет полосами — полоса нашей обороны, полоса — немецкой. Не удивительно, что я сбился с пути.

Капитан кивнул. Задержанный говорил именно то, что должен говорить. Вид у него простоватый, блондинистый, акцент имеется, но его вполне можно принять за белорусский. Чем не минчанин?.. И все-таки — чужой, особист чувствовал это.

— И тем не менее, гражданин Лазорович, — Юрлов постучал пальцем по пакету, — вы шли именно к немецким позициям. Ваши показания зафиксированы. Красноармейцы, задержавшие вас, подтверждают, вы двигались на запад. К линии фронта с нашей стороны.

Лазорович вздохнул, развел руками:

— Гражданин начальник, я же объяснял. В лесу темно, как тут разберешь. Мне сказали — иди на запад, там партизаны. Вот я и пошел на запад. А где свои, где немцы — я не знал. Я ж не военный, я подпольщик.

— Подпольщик, говорите, — проговорил начальник особого отдела и откинулся на спинку стула, не сводя с задержанного глаз. — И давно вы в подполье?

— С первого дня, как немцы вошли в Минск… Сначала в городе работал, потом меня сделали связным с партизанами. Вот Миронов меня и послал к Бирюкову.

— К Бирюкову? — переспросил Юрлов. — И что вы должны были ему передать?

Лазорович кивнул на пакет:

— Там все написано, гражданин начальник. В пакете. От полковника Миронова. Связь, значит, наладить, чтобы вместе бить немцев, когда наши на Минск пойдут.

Капитан взял пакет, повертел в руках. Он был завернут в сукно, прошитое суровыми нитками, скрепленными сургучной печатью без оттиска. Вскрывать пакет особист не спешил. Нужно было для начала понять, в чем смысл этого маскарада.

— А почему пакет был зашит в подкладку? — задал Юрлов нарочито бессмысленный вопрос. — Почему не в кармане несли или в сумке?

— Так осторожнее ж надо, гражданин начальник. Немцы нашли бы, сразу б поняли, что не простой я мужик. А в подкладке сразу и не нащупать…

— А вы, значит, простой мужик? — усмехнулся начальник особого отдела. — Простой мужик, который говорит, как по писаному. Топает в кромешной тьме через лес, нейтральную полосу и даже линию фронта. Не боится мин и патрулей. Идет прямиком к немецким позициям, а потом говорит: «Я сбился с пути». Не убедительно, гражданин Лазорович. Весьма не убедительно.

Лазорович опустил голову, но капитан заметил, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в колени. И это было не столько проявление страха, сколько попытка справиться с растущим раздражением.

— Я говорю правду, — проговорил задержанный.

— Может, и правду, — не стал спорить начальник особого отдела. — А может, и нет… Пока подтверждения не получим, будете сидеть здесь и ждать. Вам дадут воды и накормят.

Он встал, собираясь уходить, но Лазорович вдруг поднял голову:

— А если подтверждение будет получено, гражданин начальник? — спросил он. — Что тогда?..

— Тогда вы отправитесь к Бирюкову. С пакетом. — Юрлов взял со стола сверток, взвесил на руке. — А мы обеспечим вам сопровождение, чтобы не заблудились снова…

Лазорович быстро взглянул на него, потом перевел взгляд на пакет, и в глазах его мелькнуло что-то, чего капитан не смог разобрать. Страх? Облегчение? Или просто усталость? Нет, тут что-то более хитрое…

— А вы, — осторожно спросил задержанный, — вы не вскроете? Чтобы проверить?

— Если пакет не предназначен для моих глаз, — проговорил Юрлов, — я не имею права его вскрывать.

Вот оно! Облегчение… Этому Лазоровичу очень не хочется, чтобы начальник особого отдела 4-го вдк заглядывал внутрь. Он положил пакет в планшет и вышел из палатки, оставив задержанного с конвоиром.

— Связь с Минском есть? — спросил Юрлов у своего помощника, поджидавшего его снаружи.

— Пока нет, товарищ капитан. Помехи сильные…

— Ладно, подождем. — сказал капитан. — Присматривай за этим «почтальоном», Гриша… Чую, занятный он тип…

— Есть, товарищ капитан.

Лейтенант спустился в землянку, а Юрлов остался стоять, глядя на запад, где все еще гремел бой. Не так-то просто проверить показания подозреваемого в условиях подвижного фронта. Особенно такого, как этот Лазорович, который слишком хорошо держится на допросе.

Капитан вернулся в свой блиндаж, сел за стол, взял чистый лист бумаги. Надо было составить донесение для Грибника. Начальник особого оперативного отдела фронта должен знать, что в расположении 4-го вдк задержан подозрительный человек.

Агент или связной. Ну или тот, кто выведет их на немецкую агентуру в Минске. А может и на кого-нибудь поинтереснее. Юрлов писал, стараясь не упустить ни малейшей детали.

— Товарищ капитан! — вдруг окликнул его лейтенант. — Есть связь с Минском.