Я вызвал к себе Грибника. Майор госбезопасности был спокоен, как всегда, но в глазах его я заметил то особенное выражение, которое появляется у человека, сделавшего свое дело и готового доложить результат.

— Ну что ж, докладывайте, — сказал я, откладывая карандаш.

— Георгий Константинович, — сказал он, присаживаясь на ящик. — «Путеец» дал показания.

— И что говорит?

— Многое. Сначала отпирался, изображал из себя бойца-железнодорожника. Затем выложил все, что касалось задания, которое ему дал Скорцени. Мои подозрения подтвердились, они действительно собирались вас шантажировать через угрозы семье.

Я покачал головой, сказал:

— Этот гауптшарфюрер, похоже, так ничему и не научился.

— Вот именно, — согласился майор. — Я не поверил тому, что «Путеец» выложил все, и ему пришлось признаться, что Мюллер дал ему противоположное по смыслу задание, а именно — отравить вас. У него действительно был при себе яд в пуговице на гимнастерке. С двойной дозой. Одна, якобы предназначена для вас, вторая для него самого, в случае провала.

— И вы ему снова не поверили?

— Не поверил. Слишком просто для шефа Гестапо. Пришлось поднажать на «Путейца». Тогда он рассказал, наконец, правду.

— Любопытно.

— Вот только поверить в нее трудновато, именно поэтому я считаю показания «Путейца» правдой…

— Ну, не тяните же!

— Он утверждает, что Мюллер ищет контакт с вами, Георгий Константинович.

— Зачем это я ему понадобился?

— Этого «Путеец» не знает. Его задачей было добраться до Москвы и уже через вашу супругу дать знать, что группенфюрер ищет с вами контакт.

— Не слишком ли заковыристо?

— Не слишком, товарищ командующий, если учесть, что мы имеем дело со слугой двух господ. Мюллер не хотел бы лобового столкновения с Шелленбергом, поэтому «Путеец» должен был выполнять оба задания сразу. Видимо, шеф Гестапо по своей фашистской логике рассчитывает, что испугавшись за свою семью, вы охотнее захотите разговаривать с ним.

— Тогда причем здесь яд в пуговице? Как-то слабо он укладывается в эту логику, — сказал я.

— Возможно, это должен быть последний довод.

— А вам не приходило в голову, товарищ Грибник, что «Путеец» водит вас за нос?

— В чем именно?

— Да во всем!

— Какой ему смысл?

— Ну хотя бы для того, чтобы остаться в живых.

— Я это учитываю, товарищ командующий, но ведь правдивость его показаний можно проверить.

— Каким образом? Согласиться на контакт с Мюллером?

— Ну почему бы нам не выслушать его предложения.

— Ладно, товарищ майор государственной безопасности, сделайте вид, что поверили «Путейцу», пройдите по всей цепочке его контактов, ведь не мог же он рассчитывать добраться до моей семьи в одиночку.

— Вы правы, Георгий Константинович. Буду докладывать обо всех этапах операции.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Занимайтесь этим Воронцовым, а я буду заниматься фронтом.

Берлин. Группенфюрер Мюллер. 10 августа 1941 года.

Мюллер прочел донесение из минской резидентуры, из которого следовало, что «Путеец» перешел линию фронта, на связь пока не выходил, но время еще не вышло. Отложил бумагу, откинулся на спинку кресла. Скорцени, стоявший напротив, не скрывал нетерпения.

— Группенфюрер, — сказал он. — «Путеец» на месте. Можно начинать второй этап.

— Второй этап, — хмыкнул Мюллер. — Вы уверены, что Шелленберг не узнает?

— У него нет поводов сомневаться в «Путейце», группенфюрер.

Шеф Гестапо кивнул. Шелленберг со своей игрой в перевербовку — наивный романтик, который думает, что Жукова можно шантажировать жизнью семьи. Глупость. Жукова нельзя ни запугать, ни купить, но с ним можно попытаться договориться.

Он встал, подошел к сейфу, открыл, достал тонкую папку. На обложке было написано: «Операция „Путеец“. План „Б“». Положил папку на стол, открыл. Гауптшарфюрер вытянул шею, пытаясь заглянуть в нее, но Мюллер так на него зыркнул, что тот вытянулся и замер.

— Слушайте внимательно, Скорцени, а этот ваш «Путеец» не подведет? Он выполнит приказ? Не струсит?

— Никак нет, группенфюрер! — отчеканил гауптшарфюрер. — Он предан великому Рейху!

— Жуков воюет как настоящий солдат, — проворчал шеф Гестапо. — Он не политик. Ему нужна победа, а не власть. Его устранение не остановит Сталина…

— Виноват, группенфюрер? — переспросил Скорцени.

— Не важно! — отмахнулся тот. — Как только «Путеец» выйдет на связь, немедленно мне доложите. Свободны, гауптшарфюрер.

Скорцени щелкнул каблуками, вскинул руку в нацистском приветствии и вышел прочь. Мюллер посмотрел ему в след с ненавистью. Если бы ему не был нужен этот напыщенный австрийский дурак, никогда бы не стал с ним возиться.

Когда за гауптшарфюрером захлопнулась дверь, группенфюрер надел перчатки, достал из папки конверт, положил на стол. Конверт был чистый, без всяких пометок. Мюллер накрыл ладонью, а пальцем другой руки нажал на кнопку под столешницей.

Вошел адъютант, оберштурмфюрер СС Альберт Духштейн, которого шеф Гестапо подозревал в том, что он за ним шпионит. Может, и шпионит, но во многих делах не заменим. Особенно — в щекотливых.

— Альберт, — обратился к нему Мюллер. — Отвезите меня к Эмме.

— Слушаюсь, группенфюрер!

Через пятнадцать минут оба покинули здание через черный вход. Мундиры они сменили на штатские костюмы. Вместо служебной машины, сели в подержанный «Опель-кадет», который выехал в неприметный переулок и покатил к рабочим окраинам имперской столицы.

Еще через полчаса автомобильчик притормозил во дворе обшарпанного пятиэтажного дома, едва не зацепив бампером столб, от которого тянулись бельевые веревки. Группенфюрер вышел из машины и направился к подъезду. Сидящий у входа старик, едва заметно кивнул.

Это был Гюнтер — старый полицейский осведомитель. Кивок означал, что «Эмма» дома. Мюллер неторопливо поднялся на третий этаж. Трижды коротко нажал на кнопку электрического звонка. Усмехнулся, представив, как Альберт мысленно строчит донос.

«Объект такой-то… снова встретился со своей любовницей Эммой Шульц по адресу…». Дверь, обитая кожзаменителем, отворилась. Группенфюрер вошел, в прихожей никого не было. Да и не должно быть. Мюллер толкнул внутреннюю дверь, которая обычно была заперта.

— Группенфюрер! — негромко произнес рослый детина, вставая с лежанки.

— Вольно, — буркнул Мюллер. — Есть задание, Рихард.

— Приказывайте.

— Вот пакет, в нем инструкции и послание, которое нужно передать на ту сторону.

Шеф Гестапо протянул своему личному курьеру конверт. Тот взял его не дрогнувшей рукой, хотя прекрасно понимал, что такое задание может оказаться для него билетом в один конец. Собственно для этих целей он и был нужен Мюллеру.

— Точка высадки? — спросил Гюнтер, принимая конверт.

— Координаты и другие данные вы получите, когда получите самолет, — сказал группенфюрер. — Сядете в заданном районе. Аппарат после посадки уничтожить. Выезжайте немедленно.

— Есть, группенфюрер!

Курьер развернулся на каблуках и покинул конспиративную квартиру через другую дверь, нежели та, через которую вошел шеф Гестапо. Тот уходить не спешил. Не может же он покинуть любовницу, спустя всего лишь несколько минут. Незачем разочаровывать Альберта.

Он достал из старого буфета, покрытого потемневшим от времени лаком, графин с водкой. Наполнил рюмку и неторопливо подошел к креслу, поставленному специально для него. В кои-то веки можно было спокойно выпить и подумать о действительно важном.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 10 августа 1941 года.

Отпустив начальника особого оперативного отдела, я вызвал Маландина, который все это время занимался в своем закутке составлением новых оперативных планов. Работы у него была прорва. Не удивительно, что во взгляде его сквозило нетерпение.

— Герман Капитонович, соберите командармов. Фекленко, Кондрусева, Филатова, Лукина, Коробкова, Кузнецова, Голубева, Жадова, Пронина, Швецова. Бирюкова тоже следует вызвать. Пора довести задачу.

— Есть, товарищ командующий! — откликнулся начштаба.

— Жду.

Собрать всех командиров соединений дело небыстрое. Армии и механизированные корпуса Западного фронта разделяли немалые расстояния. Лишь к вечеру импровизированный палаточный штаб стал заполняться людьми.

На аэродром то и дело садились самолеты с командующими армиями и командирами мехкорпусов. В штаб их доставляли «эмки», «ГАЗ-61» и даже американские «Додики», прибывшие вместе с новыми танками и бронетранспортерами, которые нам подбросила Ставка.

Я встречал их лично. Первыми прибыли Фекленко и Кондрусев. Им заодно предстояло принять пополнение. За ними прилетел Филатов. С ним я провел краткое совещание с глазу на глаз, потому что его 13-й армии предстояло выполнить особую задачу, помимо основной.

Вскоре доложил о прибытии Лукин, командарм 16-й армии. За ним подтянулись Коробков, Кузнецов, Голубев — те, кто выводили армии из окружения, держали оборону на Березине и ждали своего часа в Пинских лесах.

Подъехали Жадов, Пронин, Швецов — командиры десантников, ополченцев и стрелков из Сибири. И Бирюков, партизанский командир, лесная армия которого пополнялась по мере того, как фрицы бесчинствовали в окрестностях Минска. Присутствовал также Мехлис.

Прилетел и командующий авиацией фронта генерал-майор Иван Иванович Копец. Прежде я с ним лично не встречался и потому с откровенным любопытством разглядывал человека, который в прежней версии исторических событий застрелился в первый же день войны.

Когда, наконец, собрались все, кого я вызвал, началось совещание.

— Товарищи командиры, — начал я. — Думаю, вы догадываетесь, зачем я собрал вас. — Я взял указку, коснулся ею схематичного изображения Минска на карте Белоруссии. — Вот город, который мы не сдали. Минск держится уже месяц. Немцы вошли в него, но не взяли. Они завязли в уличных боях, потеряли тысячи солдат, и потому вынуждены были отойти. А мы все это время копили силы. Копили, чтобы ударить. — Я перевел указку на позиции немецких армий. — Гёпнер стоит севернее Минска. Клейст — южнее, на Березине. Между ними — коридор. Узкий, всего сорок километров. Если мы ударим с двух сторон, с востока и запада, если мы перережем этот коридор, мы отрежем их танковые группы от основных сил, и возьмем их в клещи.

Я обвел взглядом командармов. Они слушали внимательно, держа планшеты на весу, готовясь ставить отметки.

— План такой. Первое. 13-я армия Филатова и 19-й мехкорпус Фекленко наносят удар с востока, с приднепровских позиций, в направлении на Минск. Второе. 16-я армия Лукина и 22-й мехкорпус Кондрусева наносят удар с севера, в обход немецких позиций, дабы соединиться с Филатовым восточнее Минска. Третье. 4-я армия Коробкова и сибирский стрелковый корпус Швецова сковывают Клейста на Березине, не дают ему перебросить силы к месту прорыва. Четвертое. 3-я армия Кузнецова и 10-я армия Голубева выходят из Пинских лесов и бьют по тылам Клейста, нарушают коммуникации, не дают подтянуть резервы. Пятое. 4-й воздушно-десантный корпус Жадова и дивизии Московского ополчения Пронина идут в Минск, на соединение с гарнизоном, закрепляются в городе. Шестое. Партизаны Бирюкова перекрывают дороги на запад, не дают немцам отойти.

Я опустил указку и обвел взглядом присутствующих. В своих командармах я был уверен. Как никак, эти люди за последние недели сделали невозможное. Не дали фрицам продвинуться дальше окрестностей Минска.

— Вопросы, товарищи? — спросил я.

Первым поднялся Филатов:

— Товарищ командующий, каковы сроки выхода на исходные рубежи?

— 13-й армии и 19-му мехкорпусу — к утру завтрашнего дня. 16-й армии и 22-му мехкорпусу — к полудню. Остальные остаются на прежних позициях, вплоть до поступления приказа.

— Вас понял, товарищ командующий. Больше у меня вопросов нет.

— Уточните направление главного удара, Георгий Константинович, — попросил Лукин. — Где именно прорываем оборону противника?

Я снова подошел к карте, ткнул указкой:

— Здесь, на стыке 4-й полевой армии Клюге и 3-й танковой группы Гота. Разведка подтверждает, что немцы оголили этот участок, перебрасывая силы к Минску. Бьем в одно место, всей массой. 19-й мк при поддержке 13-й армии осуществляет прорыв. 16-я армия входит следом, расширяет прорыв. Еще вопросы?

— Моя задача, если я правильно понял, сковывать Клейста на Березине, — уточнил Коробков. — До каких пор?

— Пока не получите приказ о наступлении. Клейст должен думать, что именно на вашем участке готовится прорыв. Бейте артиллерией, тревожьте разведкой, создавайте видимость сосредоточения. У вас для этого все есть.

— Вас понял, товарищ командующий. Сделаем.

— 10-я армия готова к выходу из Пинских лесов, — подал голос Голубев. — Уточните мою задачу.

— Выходите в ночь перед наступлением. Наносите удар по тылам Клейста, по коммуникациям, по штабам. 3-я армия Кузнецова поддержит вас с севера. Ваша задача — парализовать его тылы, не дать перебросить резервы к Минску. Товарищ Кузнецов, у вас все готово?

— Так точно, товарищ командующий. 3-я армия доукомплектована, люди отдохнули, боеприпасы получили. Ждем приказа.

Командир партизанского соединения майор госбезопасности Бирюков, сидевший в углу, поднял голову:

— А нам, товарищ командующий, что делать? — спросил он. — Дороги перекрыть — это мы можем. А если немцы побегут…

— Для этого и будете перекрывать. Все вражеское, что движется с запада к Минску — задерживать и уничтожать. Подкрепления, обозы, штабы. А если фрицы побегут, не давайте им уйти организованно. Справитесь?

Бирюков усмехнулся:

— Справимся, товарищ командующий. Лес — наш дом.

Я повернулся к командующему авиацией фронта:

— Авиация готова?

— Так точно, товарищ командующий, — откликнулся генерал-майор Копец: — 12-я бомбардировочная дивизия, истребительные полки, штурмовая авиация — в полной готовности. С утра первого дня наступления начнем обработку немецких позиций. Прикрытие с воздуха наступающих войск обеспечим.

— Хорошо. Первым делом перед наступлением нанесите массированный удар по позициям Гёпнера. И по аэродромам, чтобы их авиация не поднялась. Осуществите поддержку идущих на прорыв соединений товарищей Филатова и Фекленко.

— Есть, товарищ командующий.

— Итак, товарищи, — решил подытожить я совещание. — Начинаем послезавтра, на рассвете. Авиация наносит первый удар в пять ноль ноль. В пять тридцать артподготовка. В шесть ноль ноль 13-я армия и 19-й мехкорпус начинают прорыв обороны противника. В двенадцать ноль ноль в прорыв входит 16-я армия. 10-я и 3-я армии выходят в район развертывания в ночь перед наступлением. 4-я начинает активные действия на Березине одновременно с основной атакой. 4-й воздушно-десантный и дивизии ополчения входят в Минск, как только генерал-лейтенант Филатов доложит о прорыве вражеской обороны. Партизанское соединение перекрывает дороги. Вопросы есть?

Вопросов не было. Командармам предстояло обсудить выполнение поставленных перед ними задач в своих штабах.

— В таком случае, приступайте к выполнению, товарищи. Связь со штабом фронта держите непрерывно. Докладывайте по мере готовности. И помните, что мы идем не просто освобождать столицу советской Белоруссии, мы не допускаем врага к Москве.

— Есть! — ответили они.

Командармы начали расходиться. Я попросил задержаться Филатова, Фекленко и Копеца.

— Иван Иванович, — сказал я командующему авиацией. — ВВС — наша главная надежда в первый день. Немцы не ожидают массированного удара с воздуха. Используйте это. Бейте по штабам, по узлам связи, по скоплениям техники. Чтобы они не успели опомниться.

— Сделаем, Георгий Константинович. Штурмовики отработают по переднему краю, бомбардировщики — по глубине. Истребители прикроют с воздуха.

— Хорошо. Действуйте.

Копец вышел. Я повернулся к Филатову и Фекленко:

— Петр Михайлович, Дмитрий Данилович. Завтра ваш бенефис. Немцы не ждут нас с востока. Они уверены, что мы будем сидеть в обороне. А мы ударим. И ударим так, что они не успеют оглянуться. Прорвете оборону в первый же час — дальше все пойдет по накатанной. Замешкаетесь — Клейст и Гёпнер поймут и перебросят резервы. Поэтому — не задерживаться. Как поняли?

— Задача ясна, товарищ командующий, — ответил Фекленко за обоих.

— Тогда готовьтесь. Я буду с вами, на передовой.

Филатов окаменел лицом. Я его понимал. Командующий фронтом на КП — тот еще нервяк, но ничего, потерпит. Мне нужно видеть происходящее своими глазами, чтобы верно оценивать обстановку.

— Вы свободны, товарищи!

Командующие откозыряли и покинули штаб. Там уже ревели моторы автомашин, отвозящих командиров на аэродром.

— Сироткин! — обратился я к адъютанту. — Связь со Ставкой. Буду докладывать товарищу Сталину.

Адъютант кинулся к телефону. Через минуту я уже говорил с Москвой.

— Товарищ Сталин, — сказал я, поздоровавшись с верховным главнокомандующим. — Западный фронт готов к наступлению. Прошу разрешения начать операцию по деблокированию Минска одиннадцатого августа.

В трубке повисла тишина. Потом вождь спросил:

— Вы уверены в успехе, товарищ Жуков?

— Уверен, товарищ Сталин.

— Тогда действуйте. Жду докладов о результатах.

— Есть, товарищ Сталин!

Едва я положил трубку, как вернулся армейский комиссар 1-го ранга. На совещании он помалкивал, а потом как-то незаметно выскользнул. В последние дни мы с ним редко пересекались.

Когда мы навели порядок на Западном фронте, член Военного совета Мехлис сосредоточился в основном на политико-воспитательной работе. Польза от него была ощутимой, а держался он в стороне от штаба. Признаться, мне от этого было только легче.

И вот сейчас, накануне наступления, мне меньше всего хотелось его видеть. Тем более — с такими глазами. Похоже, армейский комиссар 1-го ранга опять чего-то на кого-то накопал. Уж не на меня ли?

— Товарищ командующий! — прошипел он. — Почему я, заместитель народного комиссара обороны узнаю это не от вас⁈