В землянке пахло сырой землей, махоркой и еще чем-то кислым и въедливым, что невозможно было выветрить никакой вентиляцией. Воронцов сидел на табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене.

Допрашивали его уже второй час. Сначала молодой лейтенант, потом пожилой капитан с сединой на висках. Оба в форме ВВС и оба задавали одни и те же вопросы, меняя только порядок. Откуда он прибыл? Кто его направил? С какой целью?

«Путеец» отвечал одно и то же, дескать, отстал от части, блуждал в лесах, искал своих. Наконец, капитан ушел, оставив его одного, не считая часового. Агент знал, что это такой метод — оставить допрашиваемого наедине со своими мыслями, чтобы успел осознать, что влип.

Воронцов понимал, что отпираться бесполезно, если первый допрашивающий сразу же назвал его немецкий псевдоним. Однако и выкладывать правду торопиться не следовало. Красные должны понимать, что имеют дело отнюдь не с рядовым шпионом.

Дверь открылась. Вошел человек, теперь в форме майора, тоже «летчик», только без фуражки. На вид лет сорок, лицо спокойное, даже будничное, но глаза у него были такие, что шпион невольно отвел взгляд. С этим отпираться бесполезно.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — сказал майор, садясь напротив. — Извините, что заставили ждать.

Воронцов усмехнулся. Вежливость — это тоже метод допроса. Даже в Гестапо умели быть вежливыми, если это отвечало интересам следствия. Предыдущие «летчики» тоже не повышали голоса, но этот майор, или кто он там на самом деле, разговаривал с ним, как с лучшим другом.

— Ничего, — откликнулся агент. — Я готов еще лет пятьдесят подождать…

— Чувство юмора это прекрасно, Воронцов, — перебил его майор. — Жаль, что времени у нас мало, а дел много. Итак, давайте уточним. Вы — Владимир Сергеевич Воронцов, родились в Казани в 1901 году, отец — полковник лейб-гвардии Семеновского полка, расстрелян в 1919-м за вооруженное выступление против советской власти. Мать — Варвара Николаевна, урожденная Григорьева. В 1920-м вы перебрались с нею через Константинополь в Париж, потом в Берлин. Там вы закончили инженерное училище, работали на заводе «Сименс». В тридцать девятом были завербованы германской разведкой. Позывной — «Путеец». Все верно?

«Путеец» молчал. Язык прилип к нёбу. Этот человек знал слишком много, чтобы можно было и дальше настаивать на придуманной Скорцени легенде. Следовательно, наступал момент, когда можно перестать быть действующим агентом гапутшарфюрера.

— Документы у вас отличные, — продолжал майор. — Красноармейская книжка, справка о ранении, даже письма из дома, некогда написанные вашей покойной матерью. Мы проверили. Письма подлинные, хотя и отредактированные. Только вот незадача, часть, в которой вы якобы служили, под Минском не стояла. Ее перебросили под Киев еще в июне. А вы знаете, что столица Украины по-прежнему в наших руках, так что проверить ваши показания труда не составило. Нет отдельном железнодорожном батальоне никакого Воронцова. И никогда не было.

Пленный кивнул.

— Что со мной будет? — спросил он.

Майор помолчал, потом сказал:

— Это зависит от вас, Владимир Сергеевич. Если будете молчать — расстреляют. Если будете врать — тоже расстреляют. Если расскажете все — может, и останетесь в живых.

— В живых? — «Путеец» поднял глаза. — Зачем мне жить? Чтобы гнить в ваших лагерях?

— А вы не в лагере, — спокойно ответил майор. — Вы на фронте. Здесь, Владимир Сергеевич, ценится другое. Не прошлое, а настоящее. И будущее, если хотите.

Воронцов усмехнулся:

— Будущее? Какое у меня может быть будущее? Для вас я немецкий шпион. Для немцев — русский, которым легко пожертвовать.

— Это верно, для немцев вы — расходный материал, — жестко сказал майор. — Скорцени вас бросит, как только вы станете не нужны. А мы можем дать вам шанс.

— Шанс на что?

— На жизнь. На то, чтобы вернуться домой. Не в Берлин — в Россию. Туда, где вы родились.

«Путеец» молчал. Мысли путались, накатывая одна на другую. Россия. Родина. Слова, которые он часто слышал от тосковавший по отечественным осинам матери, и которые ненавидел и любил одновременно.

— Кто вы? — спросил он. — Я хочу знать, с кем говорю.

— Майор государственной безопасности Грибник, — ответил тот. — Начальник особого оперативного отдела.

— Грибник… — повторил Воронцов. — Я слышал это имя… В Берлине. Говорили, вы тот, кто раскрыл резидентуру Абвера в Киеве.

— Возможно, — спокойно ответил майор. — Сейчас речь не о прошлом. Мы говорим о вас, о том, что вы будете делать дальше.

— И что я буду делать? — спросил «Путеец».

— Можете работать на нас, — сказал Грибник. — Можете стать тем, кто переиграет Скорцени. Можете доказать, что вы не просто сын белого офицера, а русский человек, который служит своей стране.

Воронцов посмотрел на него в упор. Потом спросил:

— А если я откажусь?

— Вас расстреляют, — просто ответил майор. — Завтра же. Как немецкого шпиона. Материала на вас достаточно для трибунала.

В землянке повисла тишина. Только где-то далеко ритмично грохотали орудия, словно отсчитывая время жизни агента.

— И вы думаете, я поверю вам? — спросил «Путеец». — Что вы оставите меня живым? Что не расстреляете, как только я стану вам не нужен?

— Можете не верить, — пожал плечами Грибник. — Однако выбирать вам не из чего. Умереть сегодня или жить завтра. А может, и послезавтра. Война, Владимир Сергеевич, она меняет людей. И те, кто вчера были врагами, сегодня порою становятся союзниками… Если, конечно, хотят жить.

Воронцов закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины. Берлин, квартира на Шарлоттенштрассе, портрет отца на стене. Мать, которая каждое утро зажигала лампаду перед иконой, вывезенной из России.

— Что я должен делать? — спросил он, открывая глаза.

Майор внимательно посмотрел на него. Потом сказал:

— Для начала — рассказать все о своем задании. Каждый шаг, каждую деталь. И мы решим, как вас использовать.

— Скорцени ждет результата, — сказал «Путеец». — Если я не выйду на связь в условленное время, он поймет, что я провалился.

— Это мы знаем. — Грибник достал из кармана папиросу, прикурил и протянул пленному. — Если будете искренни, вы выйдете на связь в условленное время.

— Предлагаете мне стать двойным агентом, — хмыкнул Воронцов.

— Мы хотим, чтобы вы работали на нас. На Родину. На Россию, — сказал майор. — И не важно, как это называется.

«Путеец» молчал. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Предать немцев? Тех, кто дал ему кров, работу, смысл жизни? Вот только дали ли, или просто использовали, как расходный материал?..

— Хорошо, — произнес он. — Я расскажу все.

— Замечательно, — сказал Грибник. — Вам дадут карандаш и бумагу, вы все изложите. Суть задания, методы исполнения, способ связи, парольный сигнал и так далее. Разумеется, все это мы проверим.

— Если можно, я лучше все расскажу вам.

Майор несколько мгновений внимательно рассматривал его, потом кивнул.

— Хорошо. Сейчас я приглашу своего сотрудника, он все застенографирует.

Он кивнул часовому и тот выскочил из землянки. Через минуту вошел первый допрашивающий. «Лейтенант». Он сел, открыл блокнот, занес над ним карандаш. Грибник кивнул шпиону.

— Начинайте, Владимир Сергеевич. Постарайтесь ничего не упустить.

Воронцов помолчал, собираясь с мыслями, глядя на тусклый огонек папиросы, которую ему дал госбезопасник, и думал. Мать перед смертью прошептала: «Если сможешь, вернись в Россию, сынок…»… Вот он и вернулся…

— Три дня назад Скорцени внезапно вызвал меня на конспиративную квартиру, — заговорил он. — Гауптшарфюрер сам со мной беседовал. Сказал, что у него есть особое задание. Как раз подходящее для человека, который хорошо знает Россию…

Грибник слушал, не перебивая. «Лейтенант» стремительно строчил в блокноте. А шпион говорил о документах, о легенде, о маршруте, о способе связи, но все же чего-то не договаривал. Начальник особого оперативного отдела это чувствовал.

— Скорцени сказал, — сказал «Путеец» и голос его дрогнул, — что Жуков — это главная угроза для Рейха. Что если я смогу его вывести из игры, война вернется в русло, начертанное фюрером… Что меня ждет награда, дом в Баварии, деньги…

— И вы поверили? — спросил майор.

Воронцов усмехнулся горько:

— Я хотел верить. Я хотел отомстить. За отца, за мать, за Россию, которую у меня украли. А теперь… теперь я не знаю, кому мстить. И за что.

Грибник многозначительно посмотрел на стенографиста. Тот поднялся, закрыл блокнот и вышел прочь.

— А теперь, «Путеец», расскажите, какое задание дал вам ваш второй и главный хозяин?

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 9 августа 1941 года

Я наносил на оперативную карту позиции противника, которые за последние дни почти не изменились. Да, по сообщениям разведки, наземной и воздушной, немцы подтянули резервы, перегруппировались, но наступать не спешили. Они ждали.

Чего? Может быть, еще подкреплений. Может быть, момента, когда мы выдохнемся. А может быть, они просто боялись. Маландин, вернувшийся с передовой, подошел, встал рядом. Голова у него все еще была забинтована после бомбежки, но держался он молодцом.

— Гёпнер вчера перебросил две дивизии на северный фланг, — принялся докладывать он. — Клейст сосредоточил танки южнее Березины. Филатов докладывает, что активность вражеской разведки возросла. Похоже, готовятся к новому удару.

— Пусть готовятся, — сказал я. — У нас теперь есть чем их встретить. Лукин развернул 16-ю армию на флангах, сибиряки Швецова вошли в соприкосновение с противником под Оршей. Ополченцы Пронина держат центр. Не прорвут фрицы.

— А Минск? — спросил начштаба. — Что будет с городом?

Я посмотрел на карту, где Минск был отмечен черным кружком. Город, который мы не смогли удержать, но и не отдали врагу. Он висел там, между нашими и немецкими позициями, как заноза, как укор, как надежда.

— Минск держится, — ответил я. — Его не взяли. Он — в блокаде.

Это было правдой, но не всей. Немцы вошли в Минск в конце июля. Вошли, но не захватили. Город не пал. Он сопротивлялся. Из подвалов, из развалин, из заводских цехов, которые не успели эвакуировать, били винтовки и пулеметы. На улицах рвались гранаты.

В подворотнях гибли немецкие патрули. Минск стал ловушкой, мешком, который армии группы «Центр» не могли ни захватить, ни обойти. Разгром 2-й танковой группы, задуманный и осуществленный мною, вынудил их вывести войска из столицы советской Белоруссии.

Еще три дня назад Филатов доносил: «Противник несет потери в городских кварталах. Уличные бои продолжаются. Население эвакуировано практически полностью. В городе остались только те, кто не может или не хочет уходить. Они дерутся».

И они дрались. Тысячи городских партизан, возглавляемые подпольным комитетом партии, которые не ушли из Минска, остались в подвалах, в развалинах, в подземных переходах. Рабочие, студенты, старики.

И военнослужащие регулярных частей, которые не успели отступить и не захотели сдаваться. Они держали город, пока мы перегруппировывались, покуда подтягивали резервы и копили силы для контрудара.

Немцы наступая на Минск, думали, видать, что это будет легкая прогулка. Они ошиблись. Город встретил их огнем. Каждый дом, каждая улица, каждый подвал стали крепостью. Фашисты несли потери, которых не ожидали.

Их танки не могли развернуться в узких улицах. Их пехота гибла от пуль, летевших из окон, из подвалов, из-за углов. Повторялся, хоть и в меньших масштабах, подвиг Сталинграда из другой версии истории.

И в начале августа, когда Гудериан рвался к Днепру, Минск был у него в тылу. Фрицы не могли его взять, но и не могли его оставить. Город висел у них за спиной, как гиря, как напоминание о том, что эта война не будет легкой.

А потом 19-й и 22-й мехкорпуса ударили с флангов, разгромили Гудериана, отбросили немцев от белорусской столицы. Кольцо вокруг Минска, которое немцы пытались замкнуть, превратилось в полукольцо.

С востока город прикрывали мы. С запада, севера и юга его охватывали немцы, выведя то, что еще можно было вывести. Получалась довольно странная с оперативно-тактической точки зрения картина. Эдакий слоеный пирог из наших и вражеских частей.

— Георгий Константинович, — подал голос Сироткин, стоявший у входа. — Связь с Минском. Комендант города на проводе.

Я взял трубку, помедлил секунду.

— Слушаю.

— Товарищ командующий! — голос, звучавший в трубке был хриплым, усталым, но бодрым. — Докладывает комендант Минска полковник Миронов. Немцы сегодня трижды пытались прорваться к окраинам. Отбили. Потери есть, но город держим.

— Молодцы, — сказал я. — Как люди? Как настроение?

— Люди держатся, товарищ командующий. Патроны есть, гранаты есть. Еды… с едой напряженно, но не голодаем. Кое-что успели запасти. Главное — вода. Колодцы гады отравили, водопровод разбит. Пьем из Свислочи, фильтруем.

— Воду мы вам вряд ли подбросим, а вот продукты и боеприпасы доставим самолетами. Держитесь, Миронов. Помощь будет.

— Спасибо, товарищ командующий. Не подведем.

Я положил трубку. Маландин смотрел на меня вопросительно.

— Вот видите, держатся минчане, — сказал я. — Хотя немцы лезут на рожон.

Я снова подошел к карте, разглядывая «слоеный пирог» из наших и немецких позиций. Да, я думал, что город придется оставить. Более того, настаивал на этом, но минчане своей отчаянной борьбой не поддержали этого решения.

И правильно сделали, как я вижу теперь. Каждый день, каждый час, каждую минуту, пока Минск держался, немцы не могли при всем желании двинуться дальше, к Смоленску. Они были скованы, привязаны к этому городу, который висел у них на шее, как жернов.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Передайте Филатову, пусть готовит прорыв к Минску с востока. Лукину — ударить с севера. Коробкову — отвлекать Клейста на Березине. Мы должны вырвать город из этого полукольца. Оставить его за собой.

— Когда мы сможем это сделать, товарищ командующий? — спросил начштаба.

— Пока запланируем, через неделю. Может, чуть больше. Немцы сейчас перегруппировываются, подтягивают резервы. Если мы ударим раньше, чем они закончат, у нас есть шанс.

Лесной массив восточнее Орши, землянка особого отдела. 9 августа 1941 года

Воронцов вздрогнул. Глаза его, только что смотревшие на Грибника с обреченной покорностью, вдруг стали настороженными, звериными. Не обманула особиста его показная готовность к сотрудничеству.

— Второй? — переспросил он. — О чем вы?

Майор не торопился с ответом. Он снова достал папиросу, прикурил, но не отдал на этот раз пленному, а выпустил струю дыма в низкий потолок землянки. Движения его были спокойны, даже ленивы, но глаза не отрывались от лица допрашиваемого.

— Вы хороший агент, Воронцов, — сказал он. — Настоящая школа. Скорцени вами должен быть доволен. Документы, легенда, маршрут — все продумано, все выверено. Обычный красноармеец, отставший от части, ищущий своих. Никакого оружия, ничего лишнего. Чистая работа. — Он помолчал, затягиваясь и продолжил: — Только вот незадача. Скорцени — это человек Йоста, доставшийся в наследство Шелленбергу, а Йост уже однажды ошибся с Жуковым, но ловко перевел стрелки на своего заместителя. И теперь, когда фюрер не в духе, Шелленбергу нужна реабилитация. А вот Мюллер… Он человек другой. Он не верит в перевербовку. Он верит в пулю, или в яд, или в нож, что попроще.

«Путеец» промолчал.

— Мы знаем, — продолжал Грибник, — что Скорцени приказал вам убить Жукова. Пистолет, нож, что-то в этом роде. А Шелленберг, возможно, надеется на другой исход. Однако Мюллер, кажется, не посвящен в планы Шелленберга. Или посвящен, но имеет свой интерес. — Он наклонился вперед, и голос его стал тише, но жестче: — Так вот, Владимир Сергеевич, я спрашиваю вас в последний раз. Какое задание дал вам Мюллер? Не Скорцени, не Шелленберг, а лично Мюллер. Тот самый, кто курирует операцию. Что он сказал вам перед отправкой?

Воронцов сидел неподвижно, только руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Молчание затягивалось.

— Вы думаете, мы не знаем, — снова заговорил майор, — что перед отъездом вас вызывали не только в управление СД, но и на Принц-Альбрехт-штрассе. Что вы провели там час с глазу на глаз с самим группенфюрером. Что после этой встречи вы вернулись бледный, как полотно, и всю ночь не спали.

— Откуда?.. — прошептал «Путеец».

— У нас везде есть свои люди, — сухо ответил Грибник. — Даже даже в самых высоких кабинетах Берлина. Так что не тяните, Владимир Сергеевич. Я знаю, что Мюллер дал вам второе задание. Скажите, какое. Или я передам вас в трибунал, и там с вами будут разговаривать не так вежливо.

Воронцов поднял голову. Глаза его покраснели, взгляд стал затравленным.

— Яд, — сказал он глухо. — Мюллер дал мне яд. Двойную дозу. Одну — для Жукова. Вторую — для себя, если меня возьмут… Чтобы я не заговорил.

— Яд? — переспросил майор и нахмурился. — И где он?

— В пуговице. На гимнастерке. Вторая сверху. Она полая, внутри — капсула. Если надавить сильно, она сломается. Достаточно капнуть в еду или питье. Вкуса нет, запаха нет. Смерть наступит через два часа. И никаких следов.

Грибник встал, подошел к пленному, наклонился. Внимательно осмотрел пуговицы на его гимнастерке, потрогал. Вторая сверху действительно была чуть тяжелее, и чуть менее плотной на ощупь.

— И вы намеревались убить командующего фронтом? — спросил он.

«Путеец» молчал, глядя в пол.

— А как вы собирались это проделать? — продолжал майор. — Жуков не пьет с незнакомыми, не ест из чужих рук. Как вы собирались подобраться к нему?

— Не знаю, — прошептал Воронцов. — Мне сказали, что я узнаю, когда придет время. Что у Мюллера есть свои люди в штабе Западного фронта, что они помогут.

Грибник выпрямился, прошелся по землянке. Свои люди в штабе фронта?.. Можно ли верить этому?.. Можно ли верить, что Мюллер заслал агентуру глубже, чем он предполагал. Или это дезинформация, чтобы агент не паниковал?

— Кто эти люди? — спросил он, останавливаясь напротив шпиона. — Назовите имена!

— Не знаю. Мне не сказали. Сказали только, что когда я легализуюсь и меня отправят в запасной полк, со мной свяжутся. Что у них есть канал связи через… через комендатуру. Через кого-то в комендатуре.

— В какой комендатуре?

— В Орше. Или в Могилеве. Точно не помню. Мюллер говорил, что это высокопоставленный человек, что он поможет мне добраться до цели.

Майор попробовал сказанное шпионом на вкус… Высокопоставленный человек в комендатуре. Это мог быть кто угодно — от делегата связи до начальника снабжения. Или это все-таки ловушка, чтобы заставить Воронцова поверить, что у него есть поддержка.

— Что еще? — спросил он. — Что еще сказал Мюллер?

«Путеец» поднял на него глаза:

— Он сказал, что если я предам, он найдет меня даже в Сибири. Что у него длинные руки. И что моя мать… моя мать покоится не на том кладбище, где я думаю. Что он может… он может…

— Что он может сделать с ее могилой? — усмехнулся Грибник. — Мелко, Владимир Сергеевич. Даже для Мюллера мелко.

Воронцов опустил голову:

— Вы не знаете Мюллера. Он все может. Он…

Он замолчал, сжав зубы. Майор смотрел на него долгую минуту, потом вернулся за стол. Приказал:

— Оторвите пуговицу!

— Что? — переспросил «Путеец».

— Оторвите пуговицу. Осторожно. И положите на стол.

Воронцов дрожащими пальцами принялся отрывать пуговицу. Нитки были крепкие, пришлось повозиться. Наконец пуговица оказалась в руке. Он положил ее на стол. Она была тяжелее обычной, чуть больше, с едва заметным швом по ободку.

Грибник взял пуговицу, поднес к свету.

— Вы знаете, что именно в ней? — спросил он.

— Цианид, — ответил Воронцов. — Мюллер сказал так… Достаточно одной капли.

Грибник спрятал пуговицу в карман своей гимнастерки.

— Эту я заберу. Вместо нее мы пришьем вам другую. Обычную. А вы, Владимир Сергеевич, будете делать то, что скажу я. Вы будете работать на нас. И забудете о том, что Мюллер когда-либо говорил вам о яде.

— А если меня проверят? — спросил «Путеец». — Если спросят, где пуговица?

— Скажете, потеряли. Или оторвалась в лесу, когда шли через линию фронта. Придумайте что-нибудь. Вы же агент, должны уметь врать.

— Хорошо, я так и сделаю, — пробормотал Воронцов.

— Ну а теперь, когда покончить с собою вы не можете, а врать, как мы установили, мастак, то не будете ли любезны, наконец, признаться, какое именно задание дал вам шеф Гестапо?